Чтение онлайн

***

ГЛАВА 78

Нет ничего в мире мягче и слабей воды, но в борьбе с твердым и крепким ничто не в силах ее превзойти и ничто ее не заменит. Все в мире знают, что слабость побеждает силу, а мягкость побеждает твердость, но никто не может это осуществить. Поэтому мудрец и говорит: «Кто примет на себя унижение страны — станет государем. Кто примет на себя несчастья страны — станет владыкой Поднебесной».

Слова истины похожи на свою противоположность.

***

ГЛАВА 81

Верные слова не изящны, изящные слова не верны. Добрый не красноречив, красноречивый не добр. Мудрый не многознающ, многознающий не мудр. Совершенно-мудрый не копит: чем больше делает для людей — тем больше сам имеет, чем больше отдает людям — тем больше у него остается. Путь Неба — приносить пользу и не причинять вреда. Путь совершенномудрого — деяние без борьбы.

***

ИЗ „ЧЖУАН-ЦЗЫ”

Книга названа по имени древнего даосского философа Чжуан Чжоу (или Чжуан-цзы), жившего в конце IV — начале III вв. до н. э., и, по-видимому, составлена его учениками. О реальном Чжуан-цзы известно очень мало. Так же как и некоторые другие великие умы древнего Китая, он происходил из небольшого государства Сун, где на рубеже I—II тысячелетий до н. э. были поселены победителями наследники поверженной древней цивилизации Инь. К жителям этого царства остальной Китай относился с легким пренебрежением, о них, как о пошехонцах, рассказывали немыслимые истории, однако, быть может, именно более древняя и чуждая культурная традиция, еще теплившаяся в этих местах, была причиной подобной неприязни. Судя по всему, Чжуан-цзы был отпрыском очень знатного, но поверженного в междоусобной борьбе и обедневшего рода. Не желая обременять себя «царской службой», он покидает должность смотрителя плантации лаковых деревьев и живет в бедности, наслаждаясь «естественным существованием» и полной свободой. Обладая колоссальными знаниями, которые могли бы обеспечить ему завидную должность при дворе, он тем не менее сам плетет себе сандалии и видит в том не беду, но счастье. Он предпочитает, подобно живой черепахе, волочить свой хвост по земле», вместо того чтобы снискать почести и богатство ценой отказа от «истинной жизни». Впрочем, это уже из самой Книги — там о Чжуан-цзы рассказано немало, но литературный герой всегда несколько отличается от своего прототипа, и насколько велики отличия — в данном случае мы не знаем.

Книга Чжуан-цзы поражает своей парадоксальностью, шокирует совмещением несовместимого, зачаровывает мощью образов и неординарностью мышления. Она всегда влекла к себе мистиков и поэтов, и ее влияние больше всего сказывалось в литературе и искусстве — тут трудно найти другую книгу, равную ей по силе воздействия. Чжуан-цзы учил раскованности мысли и действия, сокрушал догмы и звал к естественности. «В невнятных речах, сумасбродных словах, дерзновенных и необъятных выражениях он давал себе волю, ничем не ограничивая себя... Он скитался вместе с духом Неба и Земли, но не смотрел свысока на тьму вещей... В основе своей он необъятно широк и непосредствен. В истоке своем он бездонно глубок и раскован: можно сказать, все охватил и достиг совершенства!» (пер. В. В. Малявина) — так характеризует его кто-то из учеников в своей интерполяции в последней главе книги. Однако Чжуан-цзы принадлежит не только прошлому: «Придя к нам из неведомой дали времен, наследие Чжуан-цзы служит открытию неведомого в нас» (Малявин В. В. Чжуан-цзы. М., Наука, 1983). Во всяком случае, в последние годы интерес к этой книге постоянно растет. К сожалению, ее полный перевод, опубликованный Л. Д. Позднеевой (Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая. М., Наука, 1967), хотя и не лишенный определенных недостатков, давно стал библиографической редкостью.

***

ИЗ ГЛАВЫ II

Полутень спросила у Тени:

— То пойдешь, то остановишься, то сядешь, то встанешь — отчего ты так непостоянна?

— Может, я от чего-то завишу? — ответила Тень. — А то, от чего я завишу, тоже от чего-нибудь зависит? Может, я завишу от чешуек на змеином брюхе или от крылышек цикады? Как узнать, что это так? И как узнать, что это не так?

***

Однажды Чжуан Чжоу приснилось, будто он бабочка: он беззаботно порхал, ликовал от восторга и не знал, что он — Чжоу. А когда вдруг проснулся, то даже удивился, что он — Чжоу. И не знал уже: Чжоу ли снилось, будто он бабочка, или бабочке снится, будто она — Чжоу. Но ведь между Чжоу и бабочкой, несомненно, есть разница. Значит, то было превращение.

***

ИЗ ГЛАВЫ III

Повар вэйского царя Хуэй-вана разделывал быка для царского стола: хватаясь рукой, нажимая плечом, упираясь ногой, подпирая коленом, со стуком и хрустом работал ножом — и все это в такт и в лад, словно в ритме старинных напевов и плясок.

— До чего же все ловко! — воскликнул царь. — Как ты достиг подобного умения?

Повар, отложив свой нож, ответил так:

— Ваш слуга дорожит сутью—это важнее умения. Поначалу, когда я только приступал к разделыванию бычьих туш, я одну только целую тушу и видел. Через три года я перестал ее замечать. А ныне гляжу на быка не глазами — умом, не столько пользуюсь зрением — сколько действую разумом. Сообразуясь с бычьим естеством, следуя его природному строению, ввожу свой нож в пространные полости, режу там, где большие пустоты, — никогда не пытаюсь разрезать скопление сухожилий, тем более— разрубить крупную кость! Умелый повар меняет нож раз в год — оттого, что режет. Посредственный повар меняет нож раз в месяц — оттого, что рубит. А моему ножу—уже девятнадцать лет. Я разделал им тысячи бычьих туш, а лезвие — будто только сошло с точильного камня. Между суставами есть щели, а у лезвия— нет толщины. Если же то, что не имеет толщины, взять и ввести туда, где щель, всегда в избытке будет места, где погулять ножу. Оттого-то ножу уж девятнадцать лет, а лезвие — будто только-только сошло с оселка. И все же, хоть оно и так, всякий раз как подхожу к сплетению жил и вижу, как трудно с ним сладить, я весь напрягаюсь и настораживаюсь, не свожу с него глаз, работаю медленно-медленно, едва шевеля ножом... И вдруг — хрясь! — и разрезал: будто рассыпал ком земли. И вот стою с ножом, и с гордостью гляжу по сторонам, исполненный довольства, а после вытираю нож и прячу.

— Превосходно! — воскликнул царь. — Услышав рассказ моего повара, я понял теперь, как достичь долголетия!

Болотный фазан через десять шагов поклюет, через сотню — напьется, а в клетке жить не хочет: хотя и сыт — а все не то!

Когда скончался Лао Дань, Цинь И, соболезнуя о нем, трижды простонал — и вышел вон. Ученики спросили:

— Разве вы не были другом Учителя?

— Был, — ответил Цинь И.

— А если так, то можно ли оплакивать его подобным образом?

— Можно, — сказал Цинь И.— Я было думал, что вы и впрямь его ученики, теперь же вижу, что — нет. Когда я пришел сюда с соболезнованием, то увидел, что старики оплакивают его, как оплакивали бы сына, а молодые плачут по нем, как плакали бы по матери. Собравшись здесь вместе, они, если б даже того и хотели, уже не могли удержаться от слез и стенаний. Но это ведь значит — противиться Небу, отойти от Истины, забыть о своем предназначении: в старину это называли «грехом непослушания». Пришла пора прийти — Учитель родился; пришла пора уйти — Учитель покорился. Если смириться со своей участью и покориться неизбежному, к вам не найдут доступа ни радость, ни печаль: в старину это называли «избавлением от пут».

***

ИЗ ГЛАВЫ VI

Цзысы, Цзыюй, Цзыли и Цзылай, собеседуя вчетвером, сказали так:

— Мы подружились бы с тем, кто способен постичь, что небытие — это голова, жизнь — позвоночник, а смерть — крестец, с тем, кому ведомо, что жизнь и смерть, существование и погибель — одно единое тело.

И тут все четверо взглянули друг на друга и рассеялись. Никто из них не воспротивился в душе — и они подруж ились...

И вдруг заболел Цзылай. Он тяжело дышал и был при смерти, а жена и дети, обступив его, плакали над ним. Цзыли, что пришел его навестить, прикрикнул на них:

— Ступайте прочь! Не тревожьте того, кто превращается!

И, прислонясь к дверям, повел беседу с умирающим:

— О как велик творец! Во что же еще он тебя превратит? Куда еще тебя отправит? Может, он превратит тебя в печень крысы? Или в лапку козявки?

— Куда бы отец с матерью ни послали сына, — сказал Цзылай, — на восток или на запад, на юг или на север — сын исполнит их повеление. А разве силы Тьмы и Света не больше для человека, чем отец и мать? Если они понуждают меня умереть, а я ослушаюсь — то окажусь строптивцем. И в чем их можно упрекнуть? Ведь Великая Глыба обременила меня телом, истомила жизнью, успокоила старостью и упокоит смертью. И тот, кто умел устроить мою жизнь, сумеет устроить и мою смерть.

Вот, допустим, литейщик плавит металл, а тот бурлит и плещет, и говорит: «Я должен стать мечом Мо Е!» Литейщик, конечно же, сочтет его дурным металлом. Или же тот, кого однажды вылепили в виде человека, вдруг станет повторять: «Хочу опять быть человеком!» Ведь творец превращений, конечно же, сочтет его дурным человеком. Так вот, Небо и Земля — это великая плавильня, а творец превращений — литейщик. И чего только он не сможет еще со мной сотворить! Ведь жизнь — это сон. А смерть — пробуждение.

***

ГЛАВА IX

У коня есть копыта — чтобы ступать по снегу и мерзлой земле, шерсть — чтоб уберечься от ветра и стужи; он щиплет траву и пьет воду, встает на дыбы и скачет — в этом истинная природа коня. Не нужны ему ни высокие башни, ни богатые хоромы.

Но вот появился Бо Лэ и сказал:

— Я знаю, как надо укрощать коней.

И принялся клеймить их и подпаливать, треножить и взнуздывать, подстригать им гриву и подрезать копыта, приучать к стойлам и яслям. Из десяти коней подыхало два-три. А он морил их голодом и жаждой, гонял то рысью, то галопом, учил держать строй и равнение, терзал их удилами спереди, грозил кнутом и плетью сзади — и коней стало подыхать больше половины.