Чтение онлайн

– Мама говорила, что при разводе он оставил себе ряд весьма ценных предметов, с которыми наотрез отказывался расставаться. Квартиру отдал, купив себе комнату в вонючей коммуналке, дачу на маму переписал, две машины, да фактически все. Но оставил себе несколько живописных полотен и еще коллекцию алмазов.

– Что, простите?

– Коллекцию алмазов. Он ее выиграл, когда ездил в Якутию в командировку.

– Что сделал?

– Выиграл. В преферанс. Мой папаша был мастер расписать пулечку. Незадолго до того, как вписаться в грандиозную аферу, которая стоила ему всего бизнеса, он ездил в Якутию, где у него были дела с каким-то владельцем приисков, и там выиграл в преферанс алмазы и один крупный изумруд. Он пытался всучить их маме взамен на то, чтобы после развода я жила с ним, но мамуля, разумеется, отказалась. Какая женщина, будучи в здравом уме, оставит ребенка с запойным алкоголиком? Даже за все бриллианты мира.

– Ирина Борисовна, после развода ваша мать воспитывала вас одна? Неработающий отец вряд ли мог платить алименты.

– Разумеется, он их платил. – В голосе Введенской прозвучало высокомерие. – Мать угрожала, что в противном случае она увезет меня в другой город, и он меня не увидит, даже прячась в подворотне. Говорю же, у него были алмазы, которые он продавал и переводил моей матери деньги. Сразу на год вперед или на два. В зависимости от размера алмаза. Он и обучение мое оплатил. Я на платном отделении училась.

Что ж, пожалуй, мать и дочь Введенские неплохо устроились. Бросили человека, попавшего в беду, обобрали практически до нитки, забрав всю недвижимость и машины, выселили в коммуналку. Годами не интересовались, как он живет и что ест, повесили необходимость заботиться о нем на его сестру и друзей, не давали видеть единственную дочь, шантажировали, зато не считали зазорным брать весьма солидные деньги, на которые безбедно жили и получали образование. Удобно, ничего не скажешь.

– Если ваш отец всю жизнь распродавал коллекцию, то как вы могли быть уверены, что у него что-то осталось?

– А я и не была уверена. Я позвонила на всякий случай, потому что ситуация, в которую я попала, безвыходная. Когда он пригласил меня домой, то показал остатки того, что у него осталось. Два бриллианта, один очень крупный, другой поменьше, но тоже солидный, а также природный необработанный изумруд. Он был готов их продать, чтобы меня выручить. При мне позвонил своему ювелиру, с которым всегда имел дело, но тот, как оказалось, год назад умер. Мой папаша этого даже не знал. Попросил время, чтобы что-нибудь придумать. И не нашел ничего лучше, чем подохнуть под забором. Сволочь. Скажите, а когда я смогу забрать алмазы, чтобы самой их продать? Это же, как я понимаю, мое наследство.

– Вы в этом уверены? В том, что ваш отец оставил завещание на ваше имя.

– Я уверена в том, что он не оставил завещания. Он мне сам сказал, что не считает все эти юридические тонкости нужными. Я – его единственная наследница по закону, и никому другому он ничего отписывать не собирался, так зачем бумагу марать? У него и денег-то на нотариуса не было.

В этом месте зубовского рассказа Велимира не выдержала и взвилась:

– Ирка всегда была ужасно эгоистичной. С самого детства. Я ее терпеть не могла и очень радовалась, что мы крайне редко общались, после того как дядя Борик развелся с ее матерью. Если ты знаешь, что тебе после смерти отца достанутся весьма солидные ценности, то уж на нотариуса можно раскошелиться. Хотя зачем, если ей все достанется и так. Вот ведь дрянь.

С этой оценкой Ирины Самойловой-Введенской Зубов был полностью согласен. После того как следователь Никодимов сообщил дочери покойного, что его комната опечатана и распоряжаться имеющимися там вещами можно будет только после окончания следствия, а также законного вступления в права наследства, она заметно скисла. А после известия, что алмазы и картина Григорьева пропали, и вовсе впала в ярость.

– Он сам их спрятал. Специально, чтобы мне насолить! – закричала она. – Гад, мерзавец, сволочь. Я рада, что он подох. Все равно лишь бессмысленно коптил небо. Его никчемное существование никому было не нужно. Никому! И мне тоже. Один раз в жизни мог сделать что-то по-настоящему полезное, так и то не сумел.

Видимо, свое обучение в институте, равно как и предыдущую безбедную жизнь, Ирина полезным не считала.

– Если я правильно понимаю, эти алмазы стоили весьма приличных денег, – сказала Велимира, уже спокойнее.

– Почти полмиллиарда, если не больше, – согласился Зубов. – Ты точно раньше про них не знала?

– Нет, – покачала головой Велимира. Сейчас разговор о бриллиантах ничуть ее не смутил. – У дяди Савы оставались драгоценности Нюточки. Про них я знала. И еще про то, что он их продавал. – Голос ее немного упал. – Чтобы не отказывать себе в том образе жизни, к которому он привык. Дядя Сава этого стеснялся. И вчера мне не хотелось об этом говорить. Но вдруг это важно.

Что ж, ее вчерашнее поведение объяснилось довольно просто.

– Я так понимаю, что в Малевиче Самойлов был не уверен, а потому подстраховался, дав с помощью Волкова второе объявление. – Зубов снова перевел разговор с Волкова на Самойлова.

– А на что Ирине могли понадобиться такие большие деньги?

Признаться, этот же вопрос мучил и следователя, и Зубова, но отвечать на него Введенская наотрез отказалась. Открытым оставался и вопрос, могла ли она убить своего отца, чтобы завладеть принадлежащими ему ценностями, а сейчас просто ломала комедию, отводя от себя подозрения. Особого мотива у нее не имелось. С учетом объявлений на «Авито» Борис Аркадьевич был согласен отдать ей деньги добровольно. С другой стороны, что-то могло пойти не так или алмазов оставалось больше, чем значилось в объявлении.

Алиби у Введенской не было. Ночь, в которую убили ее отца, она, по ее словам, провела дома, в полном одиночестве, и никто не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть.

Когда Алексей с Велимирой приехали на дачу Борисовых, все уже оказались в сборе, не хватало лишь Ирины Введенской, но никто не был уверен, что она вообще появится. Девушка нечасто баловала старинных друзей ее непутевого отца своим обществом, а в нынешней ситуации и подавно.

– Мирочка, детка, наконец-то! – Всплеснув руками, к ним бежала со стороны гостиной невысокая полная женщина лет сорока с хвостиком, вся какая-то уютно округлая, улыбающаяся приветливой улыбкой. В ее лице тоже угадывались Велимирины черты, из чего Зубов сделал вывод, что это ее мать, которую, как он знал, звали Ольгой Андреевной. – Что же вы так долго? Мы уже начали волноваться.

– И ничего вы не начали, – с веселой нежностью возразила Велимира. – Потому что волноваться совершенно не из-за чего. Мы по дороге ненадолго останавливались. Подышать.

– Зачем? – с искренним недоумением уточнила Ольга Борисова. – У нас тут столько воздуха, что дыши – не хочу.

– Тетя Оля, ну зачем могут останавливаться посредине трассы двое влюбленных, – с ехидцей в голосе заметил довольно красивый молодой человек, по виду ровесник Велимиры. – Разумеется, чтобы поцеловаться.

– Олежек! – с укоризной воскликнула пожилая дама лет шестидесяти. – Что ты такое говоришь? Это же неприлично. Впрочем, не более неприлично, чем приводить в дом, где на семейное торжество собрались близкие люди, совершенно незнакомого человека.