Чтение онлайн

Когда онъ проснулся часа черезъ два, шумный говоръ смолкъ, кругомъ было темно и тишина нарушалась только храпомъ хозяина. Снова заснуть въ смрадномъ, душномъ воздух, пропитаннымъ табачнымъ запахомъ и винными парами, не было никакой возможности, надо было во что бы то ни стало выбраться отсюда. Чтобъ никого не безпокоить, онъ тихонько приподнялъ тотъ край холста, у котораго лежалъ, и выползъ на свжій воздухъ.

Непроглядная тьма дохнула ему холодомъ въ лицо и въ душу. Ощупью добрался онъ до забора, слъ на завалинку и началъ думать. Ночь была тихая; южная ночь; съ глубокимъ чернымъ небомъ, усяннымъ звздами, необыкновенно большими и ясными. Кругомъ все спало. Вдали, на гор, сверкали огоньки турецкаго бивуака…. Невеселыя мысли давили сердце…. Врагъ былъ такъ близко, а все родное такъ далеко, далеко!… Воспоминанія изъ давно прошедшаго безпорядочными обрывками налетали на душу, смущая воображеніе мучительными сомнніями, тяжкими, намъ кошмаръ, жгучими, какъ совсть….

— И знаешь ли, о томъ продумалъ я тутъ до разсвта? спросилъ мой сосдъ у своей слушательницы. Мн, Богъ знаетъ почему, начали вспоминаться сцены изъ дальняго прошлаго, продолжалъ онъ, не дожидаясь отвта. — Я увидлъ себя маленькимъ ребенкомъ въ спальн матери. Въ углу большой кіотъ, уставленный образами въ ризахъ…. Восковыя свчи, пожелтвшія отъ времени, вербы, перевязанныя цвтными лентами и цвтами, большія просвирки…. Помнишь, т просвирки, что богомолки приносили намъ, возвращяясь изъ путешествій по разнымъ святымъ мстамъ?… Мн мерещился трепетный блескъ зажженной лампадки…. красноватый огонекъ дрожитъ и переливается въ золот и серебр внчиковъ, на фольг и пестрыхъ разноцвтныхъ лентахъ, и освщаетъ, своимъ мерцающимъ свтомъ, то ту, то другую черту суровыхъ и мрачныхъ ликъ, таинственно выглядывающихъ изъ разукрашенныхъ ризъ… Спалъ ли я въ ту ночь, грезились ли мн призраки изъ дальняго прошлаго во сн или на яву, — этого я не могу сказать, одно только было ясно, это — то, что воображеніе унесло меня далеко отъ настоящаго….

— Мн было пять лтъ; мать сидла на большомъ кресл передъ кіотомъ и держала меня на колняхъ. Я чувствовалъ на себ ея любящій взглядъ… милый, нжный голосъ шепталъ мн на ухо: «ты долженъ говорить правду, одну только правду, безъ утайки… Видишь этотъ огонекъ? Онъ тотчасъ же погаснетъ, если ты солжешь.»

— Помнишь, какъ мы твердо были уврены въ томъ, это оно именно такъ и будетъ, что огонекъ въ маленькой лампадк погаснетъ, если мы солжемъ? Помнишь, съ какимъ таинственнымъ трепетомъ мы посматривали на кіотъ, разсказывая ей приключенія дня? Какъ мы старались припомнить малйшія подробности нашихъ дтскихъ шалостей и ссоръ, какъ жутко длалось при мысли, что огонекъ погаснетъ, если мы какъ-нибудь даже неумышленно, исказимъ истину? Помнишь, помнишь? спрашивалъ онъ у своей слушательницы.

Онъ смолкъ въ ожиданіи отвта и съ минуту тишина въ ихъ комнат нарушалась только потрескиваніемъ дровъ въ затопленной печк. Наконецъ, она отвтила на его вопросъ. Говорила она тихо, медленно, подолгу останавливаясь передъ нкоторыми словами.

— Я помню… И знаешь ли что я теб окажу? Не смйся, пожалуйста, но право же, я и теперь иногда испытываю это ощущеніе когда приходится слышать ложь или присутствовать при какомъ-нибудь нагломъ обман. Не знаю, какъ другимъ, но мн всегда длается страшно, такъ вотъ и кажется, что даромъ то пройдти не можетъ, что вотъ, вотъ сейчасъ, случится что-нибудь… сверхъестественное… Однимъ словомъ, мн длается точно также жутко, какъ тогда, когда мы были маленькіе и врили въ маминъ огонекъ…

И помолчавши немного, она прибавила:

— Кто знаетъ! Я, можетъ быть, поэтому до сихъ поръ не научилась лгать!

Онъ громко засмялся.

— Гд теб было выучиться! Вдь тебя не отдали семи лтъ отъ роду въ корпусъ, ты выросла дома, въ атмосфер любви и правды, въ семь, теб нельзя не врить въ добро… Ну, а во мн судьба и люди такъ усердно разшатывали эту вру, что одному только надо дивиться, какъ это вс огоньки не погасли въ моей душ!

Онъ началъ разсказывать въ шутливомъ тон, какимъ образомъ онъ обучился житейской мудрости. Первымъ толчкомъ, заставившимъ его сознать необходимость отршиться отъ наивныхъ правилъ, практикуемыхъ въ родномъ гнзд, послужило пренепріятное столкновеніе съ начальствомъ. Событіе это произошло вскор посл того, какъ отецъ привезъ его изъ деревни въ огромное казенное зданіе, въ которомъ отъ стнъ и отъ людей вяло холодомъ и все казалось такъ мрачно, сухо и строго.

Въ этой новой обстановк, онъ, въ первый разъ въ жизни позналъ самого себя, замтилъ, что онъ и малъ, и слабъ, и что всякому легко его обидть. До сихъ поръ онъ самъ могъ обижать другихъ и его много хвалили за то, что онъ добрый мальчикъ и не злоупотребляетъ своимъ правомъ и силой. Теперь роли перемнились: онъ очутился одинъ среди множества чужихъ дтей, однихъ съ нимъ лтъ и происхожденія; многіе изъ нихъ были старше его и сильне… Откуда взялось такое множество дворянскихъ дтей? Онъ долго не могъ этого понять. До сихъ поръ онъ воображалъ, что отечество его состоитъ изъ мужиковъ и солдатъ… Надъ ними Царь, существо особенное, нчто среднее между Богомъ и человкомъ… Дворянъ же, такихъ, какъ онъ и его родители, такъ мало, что если ихъ всхъ собрать, даже тхъ, что прізжаютъ къ нимъ въ гости издалёка, на именины папы и мамы, все таки толпы изъ нихъ не выйдетъ… Откуда же набрались эти мальчики, которыми, точно муравейникъ, кишла рекреаціонная зала въ ту минуту, когда его ввели туда?

Указывая ему на этихъ мальчиковъ генералъ объявилъ, что это его товарищи и что онъ долженъ быть съ ними въ ладу. Стало быть, такіе-же «благородныя дти» какъ и онъ, подсказывало воображеніе, напичканное объясненіями доморощенныхъ развивателей, — нянюшекъ и мамушекъ. Этими благородными товарищами нельзя безнаказанно помыкать какъ той оравой дворовыхъ и крестьянскихъ ребятишекъ, надъ которыми онъ привыкъ съ ранняго дтства командовать и которые допускались въ барскіе хоромы съ одной только цлью — забавлять барскаго дитятю… Новые товарищи были совершенно инаго сорта, съ ними и ссоры, и драки будутъ другія, придется, пожалуй, больше заботиться о самозащит, чмъ объ нападеніяхъ… Жаловаться некому… На генерала надежда плоха… Ему очень внушительно рекомендовали смотрть на него, какъ на человка, который долженъ былъ замнить ему отца, мать и вообще все, что ему до сихъ поръ было дорого и мило на земл; мальчуганъ со слезами общалъ любить и уважать новаго родителя; но все его существо инстинктивно возмущалось противъ искусственно навязанныхъ чувствъ и какъ не насиловалъ онъ свою волю, какъ не повторялъ себ, что теперь у него никого нтъ ближе и родне этого генерала, и что онъ долженъ ему врить, какъ врилъ матери, — ничего изъ этого, кром безотчетнаго страха, не выходило. А впослдствіи, чувства эти опредлились еще рзче и превратились въ ненависть. Случилось это слдующимъ образомъ: наступилъ день именинъ новенькаго кадета. Благодаря лакомствамъ, которыхъ онъ въ тотъ день оказался счастливымъ обладателемъ, товарищи его сдлались вдругъ такъ ласковы и любезны, уплетая его гостинцы, что онъ совершенно забылъ нападки и тумаки, которыми они такъ щедро надляли его не дальше, какъ наканун, и окончательно разблагодушествовался. Въ первый разъ съ тхъ поръ, какъ онъ покинулъ родительскій домъ ему было отъ души весело; вс ему казалось добрыми, всхъ ему хотлось любить. Когда во время обда, генералъ спросилъ у него, почему онъ такъ плохо приготовилъ уроки, онъ вскинулъ и да него смлый, смющійся взглядъ счастливаго ребенка, и не задумываясь отвчалъ, что онъ сегодня именинникъ…

На лиц новаго родителя выразилось сто-то странное, злое и насмшливое въ одно и то же время… У мальчика морозъ пробжалъ по кож, онъ съ недоумніемъ оглянулся на товарищей; но ихъ лукаво усмхающіяся рожицы только усилили смутный страхъ, которымъ начало сжиматься маленькое, перепуганное сердчишко; а строгій окликъ генерала и грозное движеніе большой, сильной руки съ толстыми, синими жилами, и огромнымъ перстнемъ на указательномъ пальц, окончательно разсяло всякое сомнніе на счетъ того, что онъ совершилъ какую-то крупную глупость. Страшная рука опустилась на его голову и бдному имениннику такъ больно надрали вихоръ, что онъ всю ночь проплакалъ отъ боли, стыда и безсильной злобы. Его, дворянина, прибили, прибили не за плохо выученный урокъ, нтъ, а за то что онъ сказалъ правду… Дома всякая провинность искупалась чистосердечнымъ признаніемъ, здсь же наоборотъ… Что за разладица!.. Пережить такой позоръ, такую несправедливость, ему казалось просто невозможнымъ и онъ цлую ночь предавался самымъ мрачнымь мыслямъ и намреніямъ. Но къ утру онъ заснулъ крпко и сладко, какъ засыпаютъ нервныя дти, нарыдавшись до-сыта. Сонъ все изгладилъ и успокоилъ, и отъ волновавшихъ душу чувствъ ничего не осталось кром досады на самого себя и ршимости поступать впередъ умне.

Съ этого дня онъ началъ внимательне и осторожне присматриваться къ жизни и усердно поддлываться къ ней. Вышло отлично: товарищи перестали драться; начальство полюбило его и всячески поощряло. Живо постигъ онъ вс кадетскія увертки, ухватки и сноровки, выучился искусству корчить невинныя рожи, пріятно отвчать старшимъ, шалить и не попадаться. Не занимаясь особенно прилежно, онъ шелъ всегда наровн съ первыми, отлично выдерживалъ экзамены и почти ничего не зная, получалъ награды за успхи въ наукахъ. Огорчаться равнодушіемъ и эгоизмомъ товарищей, оскорбляться незаслуженными тумаками начальства, казалось ему теперь точно также глупо и наивно, вамъ врить въ огоньки, которые гаснутъ съ горя, что люди лгутъ.

Онъ вышелъ въ гвардію и ему изумительно скоро дали полкъ. Даже смшно было видть такого юнаго полковника… Отъ густыхъ эполетъ онъ казался еще моложаве.

— Совсмъ мальчишка, говорили, пожимая плечами, завистники, — и за что только ему везетъ?

— Дайте срокъ, сорвется, повторяли враги.

А враговъ у него было множество. Самъ, лично, онъ никому не желалъ зла и ни кмъ особенно не занимался. Ему было не до другихъ: жизнь его такъ прелестно складывалась! Все ему улыбалось и удавалось, самыя трудныя, самыя недоступныя цли достигались имъ почти безъ боя и безъ хлопотъ. Какъ ловко выдрессированный гимнастъ, пробирался онъ легко и беззаботно по скользкому канату, высоко натянутому надъ мрачной пропастью житейскихъ печалей и неудачъ, ни разу не заглядывая въ эту бездну и не смущаясь отчаянными воплями людей, сорвавшихся туда по своей или по чужой вин. И чмъ выше поднимался онъ, чмъ свободне и легче ему дышалось, тмъ мельче и ничтожне казались ему люди, отставшіе отъ него на жизненномъ пути. Стоило ли вдумываться въ причины, погубившія ихъ и заботиться объ томъ, чтобъ остерегаться этихъ причинъ? Мало ли что случается съ другими! У другихъ нтъ такой счастливой звзды, какъ у него.

Но звзда эта въ одинъ прекрасный день ему измнила и предсказаніе завистниковъ исполнилось — онъ сорвался.

Паденіе было громкое, позорное, подняться, казалось, невозможнымъ многіе удивлялись его ршимости жить посл такого паденія и осуждали его за это ршеніе.

Эти многіе не могли знать, какая внутренняя ломка совершается въ немъ и въ какомъ странномъ, неожиданномъ свт начинаютъ ему представляться жизнь и люди.

Въ первую минуту отчаянья, онъ твердо ршился умереть, умереть благородно, какъ подобаетъ дворянину. Ему казалось, что ждать отъ жизни больше нечего. Разв онъ не потерялъ все то, чмъ онъ дышалъ до сихъ поръ: блестящій мундиръ, обды во дворцахъ, милости великосвтскихъ красавицъ, кутежи въ модныхъ ресторанахъ съ знатными представителями высшаго общества?.. Все это у него теперь отнято, всего этого, благодаря глупой исторіи, онъ навсегда лишился. — Для чего же жить?