Чтение онлайн

В ходе ожесточенной кампании, которую вели против правительства 1924 года, очень часто говорили, что его непредусмотрительность и проведенные им сокращения численности войск и явились в основном причиной тех серьезных событий, которые произошли в Марокко весной 1925 года. Все это совершенно ложно. Мои отношения с маршалом Лиоте были всегда превосходными и исполненными доверия, особенно с тех пор, как мы были членами одного кабинета [106] . По моей просьбе он прислал мне свою личную работу о положении и нуждах протектората [107] в связи с составлением бюджета 1925 года. Она и сейчас находится в моих руках. «Отныне, – писал он мне, – наш фронт хорошо оснащен и вооружен, так что весь район севера и наши коммуникации с Алжиром защищены от нападений рифов, что позволяет нам спокойно ожидать удара их вождей». Известно, что излюбленный метод Лиоте состоял в том, чтобы в первую очередь полагаться на политическую подготовку, а к военной силе прибегали лишь для поддержки этих действий. Он не предусматривал «общих и крупных операций» и не просил больше контингентов для укрепления северного фронта. Однако эти контингента были сокращены в годы, предшествовавшие нашему приходу к власти, вопреки – это он отмечает своей рукой – «обязательствам, четко сформулированным перед парламентскими комиссиями». Они были сокращены с 95 тысяч солдат в 1921 году до 86 тысяч в 1922 году, до 78 тысяч в 1923 году (на 1 января) и до 68 тысяч в 1924 году (на 1 января). В отчетный 1924 год этот контингент был доведен до низшей цифры в 65 200 человек, что должно было соответствовать, на 1 апреля 1924 года, установленному теоретически контингенту в 64 500 человек. Маршал согласился на это последнее сокращение с условием, что в случае надобности ему будут предоставлены подкрепления за счет Алжира.

Я очень точно цитирую его докладную записку. Оккупационные войска за три года потеряли больше трети своей пехоты, половину кавалерии и пятую часть артиллерии.

По указанию маршала ему было послано в мае 1924 года первое подкрепление в составе двух батальонов, а в сентябре – новое подкрепление в составе двух батальонов и одного эскадрона. В согласии с Лиоте я предусматривал организацию одной дивизии в провинции Оран. Таким образом, не правительство 1924 года произвело это опасное сокращение оккупационных сил в Марокко.

16 апреля 1925 года военный министр моего правительства направил маршалу Лиоте следующую телеграмму:

Мой провал в сенате вызвал за границей торжество газет, враждебных демократии.

В Америке многие газеты радовались отмене проекта налога на капитал, который вызвал их беспокойство еще в ту пору, когда его потребовали английские социалисты до прихода к власти Макдональда. Но «Нью-Йорк таймс» и «Нью-Йорк уорлд» в дружественных выражениях комментировали мои усилия, направленные на достижение мира. Брюссельская газета «Пёпль» заявляла 12 апреля 1925 года, что, находясь у власти, я вел себя как «хороший человек, честный гражданин и твердый республиканец». «Эррио, – писала она, – пал потому, что, верный программе «Левого блока», всегда управлял в полном согласии с социалистами. Таковы истинные причины этого взрыва ненависти и лютой травли, которой он подвергся со стороны церкви, ведущих банков, крупных магнатов промышленности и угля, всемогущих компаний и их лакеев в парламенте».

22 апреля 1925 года меня избрали председателем палаты 266 голосами из 267 поданных голосов; 35 депутатов, отсутствовавших в момент голосования или находившихся в отпуске, заявили, что, если бы они присутствовали, они голосовали бы за меня. Г-н Клемантель сделал перед демократической левой сената доклад о положении казначейства и о текущем долге с 1 июля 1924 года по 1 апреля 1925 года. Он сожалел, что я не уполномочил его выступить перед высоким собранием, и напомнил о том, что в декабре 1923 года тайное авансирование достигло 1 миллиарда 200 миллионов и что через пять дней после моего прихода к власти эти тайные авансы достигли цифры в 2 миллиарда 425 миллионов (1 миллиард 185 миллионов у Французского банка и 1 миллиард 240 миллионов у других банков). Он указал, что при нашем правительстве казначейство было вынуждено выплатить сверх нормальных расходов бюджета 2 миллиарда 435 миллионов. К моменту отставки моего кабинета государственный долг Франции уменьшился на 5 миллиардов 496 миллионов. По мнению г-на Клемантеля, дефицит объяснялся бесплодностью реестра купонов, превышением кредитов и бешеной кампанией, вызвавшей кризис доверия, утечку капиталов за границу и тезаврацию денежных знаков («Le Temps», 24 avril, 1925).

На следующий день после столь страстных дебатов, 23 апреля, я был удивлен, увидев, что палата очень благожелательно отнеслась к моему выступлению, в котором я заявил о своем намерении гарантировать права всех и в то же время сохранить верность своим убеждениям, своим друзьям, нашим общим принципам и республике, «благодаря которой была спасена Франция». Даже центр частично присоединился к дружественным изъявлениям левой и крайней левой. Впрочем, в тот же день г-н Бедус выразил мне свою благодарность за то, что было сделано моим правительством для амортизации долга.

26 апреля 1925 года в Каркассонне г-н Морис Сарро, всегда сохранявший мне верность, защищал мое правительство перед федерацией радикал-социалистов Ода. «Нельзя отрицать того, – заявил он, – что в последние месяцы этого кабинета утечка капиталов и выплата по облигациям создали в известных кругах почти невыносимую атмосферу враждебности по отношению к правительству. Маскируя свои темные замыслы, пропагандисты во главе с кюре, кардиналами и епископами периодически собирали под предлогом защиты религиозных убеждений тысячные толпы, внушая им идею, которая под лицемерной видимостью критики политического порядка должна была вызвать финансовые осложнения. «Мы не верим, чтобы кабинет Эррио мог руководить делами Франции». Когда те, кто обладает состоянием, те, кто может вызвать кризис казначейства в зависимости от того, предоставят они государству кредит или нет, когда они ежедневно слышат, как повторяют: «не следует доверять главе правительства», то наступает час, когда они начинают опасаться за свои деньги и вырастают перед окошечком государственной кассы, требуя, чтобы им вернули их вклады. Именно это и произошло с кабинетом Эррио».

16 октября 1925 года в Локарно были подписаны или парафированы знаменитые соглашения.

1. Соглашение между Германией, Бельгией, Францией, Великобританией и Италией, в силу которого Высокие Договаривающиеся Стороны гарантировали сохранение территориального статус-кво, то есть неприкосновенность границ между Германией и Бельгией и между Германией и Францией, как они были установлены в Версале, и соблюдение статей 42 и 43, касающихся демилитаризованной зоны. Германия и Бельгия, Германия и Франция взаимно обязывались не прибегать ни к каким нападениям или вторжениям и ни при каких обстоятельствах не прибегать к войне. Эти державы соглашались разрешать мирным путем все спорные вопросы. Каждая из договаривающихся держав должна была немедленно предоставить свою помощь той стороне, которая стала бы жертвой нарушения этих обязательств. 2. Арбитражная конвенция между Германией и Бельгией. 3. Арбитражная конвенция между Германией и Францией. 4. Договор об арбитраже между Германией и Польшей. 5. Договор об арбитраже между Германией и Чехословакией. 6. Договор между Францией и Польшей. 7. Договор между Францией и Чехословакией.

Для ясности событий, которые произошли позднее, я хочу обратить внимание на два из этих текстов. В том что касается Польши, Франция приняла на себя в Локарно 16 октября 1925 года обязательство, в силу которого, если бы Польша стала жертвой неспровоцированного применения оружия, Франция должна была бы оказать ей «немедленную помощь и поддержку». Не менее четко был сформулирован договор между Францией и Чехословакией. Поскольку нашлись такие юристы, как г-н Жозеф Бартелеми и г-н Анатоль де Монзи, оспаривающие их смысл и значение, я хочу напомнить всем добросовестным и здравомыслящим французам следующий текст, подписанный гг. Аристидом Брианом и Эдуардом Бенешем:

Все совершенно ясно. И Франция не выполнила своего обязательства. Франко-польский договор, составленный в тех же выражениях, что и франко-чехословацкий, был сформулирован не менее решительно. Поэтому трудно понять, в силу каких соображений был поднят в сентябре 1939 года вопрос о том, обязано ли правительство консультироваться с палатами по поводу объявления войны. Здесь был казус федерис, поскольку текст от 16 октября 1925 года был одобрен парламентом наравне с остальными Локарнскими соглашениями.