Чтение онлайн

«Месье! Позвольте мне поблагодарить Вас за похвалу, которую Вы соблаговолили передать мне и которую я могу отнести только за счет той благосклонности, которая так свойственна Вам и которая является достоянием всех действительно замечательных людей. Потеря князя Козловского не может быть иначе воспринята как потеря человека, который делал честь своей стране и добился уважения всей Европы.

Я постараюсь ответить на вопросы, которые Вы задали.

1) Граф Никита Панин, назначенный канцлером в 1799 году Павлом I, был снят со своего поста императором Александром в сентябре 1801 г.; по сей день никто не может объяснить причину этого падения, которую одни приписывают намерению графа Панина учредить наследственный Сенат, а другие — письму, адресованному Семену Воронцову, в котором он оскорбительно отзывается об Александре, письму, которое граф Воронцов имел неосторожность показать графу Ростопчину и которое этот последний (будучи низким и подлым) имел низость передать императрице-матери. Что абсолютно определенно — это то, что Александр до самой смерти копил злобу против Панина и его детей. Граф Никита Панин умер в 1837 г., так и не пожелав объяснить, даже своей семье, событий 1801 года.

2) Граф Александр Гурьев находится в Париже.

3) Князь Лев Витгенштейн, муж княгини Леонилы, — это любимый сын фельдмаршала того же имени.

Я прошу простить мне, месье, каракули и помарки, но я так обременен работой, что трудно выделить пять минут, чтобы переписать это письмо, и позвольте мне воспользоваться этим случаем, чтобы выразить Вам свои самые лучшие чувства.

Петр Долгоруков.

Париж, 26 января 1843 г.»

Сообщение Долгорукова о Никите Петровиче Панине, одном из участников заговора против Павла и «событий 1801 года», очень интересно. Из него видно, что Долгоруков был хорошо осведомлен о цареубийстве 11 марта 1801 года — событии, которое оставалось в России государственной тайной почти 106 лет. Разумеется, для Долгорукова события 1801 года представляют особый интерес в связи с той миссией разоблачений, которую он взял на себя. Характерен для него и откровенный, резкий тон его сообщения. Но особенно интересно то, что многое в сообщении Долгорукова близко тому, о чем рассказывал И. И. Дмитриев, поэт и министр, Пушкину. Осенью 1834 года Пушкин записал этот рассказ, вошедший в его «Table-talk»: «Дмитриев предлагал имп. Александру Муравьева в сенаторы. Царь отказал начисто и, помолчав, объяснил на то причину. Он был в заговоре Палена. Пален заставил Муравьева писать конституцию, а между тем произошло дело 11 марта. Муравьев хвастался в последствии времени, что он будто бы не иначе соглашался на революцию, как с тем, чтобы наследник подписал хартию. Вздор. План был начертан Рибасом и Паниным. Первый отстал, раскаясь и будучи осыпан милостями Павла. — Падение Панина произошло оттого, что он сказал, что все произошло по его плану. Слова сии были доведены до государыни Марии Федоровны — и Панин был удален. (Слышал от Дмитриева.)»

Если сравнить запись Пушкина и сообщение Долгорукова, то ясно видно сходство обеих версий опалы Н. П. Панина. Обе версии основаны, во-первых, на конституционном плане, выдвинутом Паниным, и, во-вторых, на том, что о роли Панина (и о его конституционном плане) стало известно императрице Марии Федоровне, которая потребовала от сына удаления Панина. Вместе с тем в сообщении Долгорукова имеются и важные подробности. Смысл пушкинской фразы «Слова сии были доведены до государыни Марии Федоровны» как бы раскрыт. Известно, что Панин был связан тайной перепиской с другим участником заговора против Павла, с русским послом в Лондоне Семеном Романовичем Воронцовым. Известно также, что за их перепиской следил Ростопчин, хитрый временщик-авантюрист, добившийся во второй половине ноября 1800 года удаления Панина из Петербурга. Разумеется, в рассказах Дмитриева и Долгорукова речь идет о более поздней и окончательной опале Панина после воцарения Александра.

Особенно интересной подробностью в сообщении Долгорукова является его свидетельство о плане Никиты Петровича Панина учредить «наследственный Сенат», т. е. конституционный орган наподобие палаты лордов. Панин и другие участники заговора хотели не простой замены одного царя другим, а намеревались использовать свержение Павла как повод для принятия конституции и ограничения самодержавия. Но об этих конституционных планах как раз менее всего известно.

Долгоруков, разумеется, не читал пушкинской записи в «Table-talk», так как она была опубликована лишь в 1881 году. Конечно, в сообщении Долгорукова содержатся важные подробности, которых нет в пушкинской записи (например, о «наследственном Сенате»). И все же сходство двух версий удаления Н. П. Панина поразительно. Не говорит ли это о том, что обе версии исходят из одного и того же источника? Таким источником могли быть устные рассказы и записки французского эмигранта графа А. Ф. Ланжерона, с которым Пушкин общался в Одессе в 1823–1824 годах и позднее в Петербурге. Известно, что Ланжерон, по воспоминаниям участников заговора Палена и Бенигсена, написал записки о событиях 1801 года. И. Л. Фейнберг доказал, что Ланжерон делился с Пушкиным своими воспоминаниями. Ланжерон умер от холеры летом 1831 года, а записки его позднее оказались в Париже. И. Л. Фейнберг, используя найденную им в архиве Пушкинского дома записку А. И. Тургенева, проследил путь мемуаров Ланжерона.

Исследователь пишет: «Тургенев сообщает… что рукопись своих обширных мемуаров Ланжерон оставил французскому консулу в Одессе, который предложил вдове графа издать их. И так как, можем добавить мы, согласиться на это она не решилась, мемуары были пересланы консулом в парижский архив: они стали сначала достоянием французских историков; записку „О смерти Павла I“, целиком включенную Ланжероном в свои мемуары, впервые использовал Тьер в „Истории консульства и империи“. В России эта записка Ланжерона смогла увидеть свет лишь после революции 1905 года. Большая же часть обширных мемуаров Ланжерона остается неизданной поныне. Но в своей карандашной записи А. И. Тургенев сообщает, что, прежде чем мемуары Ланжерона очутились в парижском архиве, они читаны были „многими лицами в Одессе как при жизни графа Ланжерона, так и после смерти его“».

В январе 1843 года, отвечая на вопрос Штубера, Долгоруков уже мог познакомиться в Париже с мемуарами Ланжерона. Таким образом, как рассказ Дмитриева, записанный Пушкиным, так и ответ Долгорукова могли иметь один и тот же источник: воспоминания Ланжерона. Разница лишь в том, что Пушкин черпал свои сведения из устных рассказов, а Долгоруков в Париже мог пользоваться самими записками.

Поздняя любовь

Пушкинский «гений чистой красоты» слился для нас навсегда с Михайловским, с аллеей Керн. А ведь Пушкин заимствовал этот образ у Василия Андреевича Жуковского. Это стихотворение у Жуковского начиналось так:

Я Музу юную, бывало,

Встречал в подлунной стороне,

И Вдохновение летало

С небес, незваное, ко мне;

На все земное наводило

Животворящий луч оно —

И для меня в то время было

Жизнь и Поэзия одно.

Поэзия у Жуковского была такой же чистой и целомудренной, как и его жизнь. Любовь к своей воспитаннице и племяннице Маше Протасовой (дочери его единокровной сестры Екатерины Афанасьевны Протасовой) Жуковский пронес через всю жизнь. Любовь эта была разделенной, но несчастной. Сватовство двадцатидевятилетнего поэта было решительно отвергнуто матерью, Е. А. Протасовой, видевшей в этом браке преступление против религии. Жуковский не мог ни бороться за свое счастье, ни примириться со своим горем. В конце концов Маша Протасова, не перестававшая любить Жуковского, вышла замуж за доброго и достойного человека — профессора Дерптского университета И. Ф. Мойера. Это был тот самый хирург Мойер, которого впоследствии Жуковский рекомендовал Пушкину, рвавшемуся на волю из Михайловской ссылки, для операции аневризма. Когда Жуковскому шел сорок первый год, Мария Андреевна Протасова умерла. Жуковский остался один. Прошли годы. Ушел из жизни Пушкин. Муза все реже навещала стареющего поэта. Угнетало одиночество. И вдруг неожиданный поворот судьбы… Среди парижских бумаг Козловского я нашел два письма Жуковского, отправленных Козловскому из Дюссельдорфа осенью 1840 года. Знакомый трудный почерк. Но кажется, что письма писала рука молодого и счастливого человека. Вот текст этих писем, отправленных Козловскому в Баден-Баден, в их хронологической последовательности.

«Дюссельдорф, 14 сентября 1840

Мой любимый друг, спешу ответить как могу на твой запрос. Начну тем, что этот запрос не весьма обстоятелен, что ты мне вместо одного имени прислал два: embarras de richesses[17]. Какое из двух настоящее? Однако мне удалось кое-что узнать о твоем Steutz или Stentz. Здесь об нем не совсем благоприятные слухи; живет или жил между Пердингеном и Эммерталем (нрзб), ни с кем в Дюссельдорфе не знаком, теперь должен быть в Кобленце. Вот все, что мне об нем сказали. Леди Росс слывет его теткой, но здесь полагают, что etc, etc… Вот все мои вести; из них тебе не много будет добра, но чем богат, тем и рад. Я живу в Дюссельдорфе; а зачем — это скажет тебе княгиня Вяземская. Ты же, наш добрый друг, пожелай мне счастья. Хорошо бы ты сделал, когда бы меня уведомил о себе. Обнимаю тебя всем сердцем. Жуковский».

«Дюссельдорф, 20 сент./2 октября 1840

Мой милый князь, от всего сердца благодарю тебя за твое любезное письмо и за выраженное в нем дружеское участие в судьбе моей. Мне было бы весьма приятно в эту минуту видеть тебя и поделиться с тобой своими новыми чувствами: на них был гармонический отзвук в твоем добром, живом, никогда не стареющем сердце. Теперь новая жизнь должна для меня начаться, мирная, свободная, смиренная, далекая от двора и света; именно та, которая была всегда мне по сердцу и для которой душа моя еще молода и жива; надеюсь, что и поэзия еще не совсем от меня отказалась.

Невеста моя молода, и если справиться с календарем, то можно сказать, что она мне не по летам. Несмотря на их неравенство, этот союз есть союз любви. Как точно это случилось, я еще и теперь не понимаю, но оно так; и я могу смотреть на свое будущее с малою надеждою. Тем более, что мои требования от судьбы весьма, весьма смиренны. Желаю дожить на свете так, чтобы это было угодно Богу, который даровал мне мое теперешнее счастие сам, устроив его почти без моего ведома.

Через две недели я отправлюсь в Петербург; потом через полгода опять буду в Дюссельдорфе, где и начнется моя семейная жизнь. Ты как? Что намерен начать? Весьма бы было мне приятно получить от тебя известие. Поклонись княгине Вяземской.

Поручение твое я стараюсь исполнить, но плоха удача. Первые мои известия о твоем Корнелиусе Сталце, хоть и неудовлетворительны и из неверного источника, были, однако, известны. То, что теперь посылаю тебе, не можешь назвать и известием, хотя доставлено мне таким человеком, которому здесь должно быть все известно, именно президентом провинции бароном Шпигелем. Посылаю ответ его в оригинале. Не моя вина, что из этого ты совершенно ничего не узнаешь. Если что удастся услышать или узнать о том, немедленно уведомлю.