Чтение онлайн

Сам уже не ведаю — за что.

Но судьба любимчиков капризна

И в итоге неизменно зла.

«Пушкин однолюбом был по жизни», —

Как-то раз она произнесла.

«Пушкин был по жизни однолюбом».

И примерный прежде ученик,

Засмеялся громко я и грубо,

Ибо знал наверное из книг

Вульфа, Вересаева и прочих,

Их прочтя с прилежностью большой,

Что не так уж был и непорочен

Африканец с русскою душой.

Помнится, имевшая огласку,

В дневнике михайловском строка:

«Я надеюсь все же, что на Пасху…»

Далее по тексту дневника.

Гнев ее внезапный был прекрасен,

Голос по-девически высок:

«Городницкий, встаньте. Вон из класса.

Двойка за сегодняшний урок!»

И еще ушам своим не веря,

Получивший яростный отлуп,

Снова я услышал возле двери:

«Пушкин был по жизни однолюб.

Женщин на пути его немало,

Но любовь всегда была одна.

В том, что не нашел он идеала,

Не его, наверное, вина».

Мне ее слова понятней стали

Через пятьдесят с лихвою лет.

Замечаю новые детали,

Наблюдая пушкинский портрет:

Горькие трагические губы,

Сединою тронутая бровь.

Так он и остался однолюбом.

Жизнью заплативший за любовь.

Парижская находка

Весна 1982 года в Париже выдалась необычно ранняя и теплая. В апреле каштаны на больших бульварах выпустили стрелки. По вечерам на город налетали теплые дожди, и от влажной весенней зелени кружилась голова. В четверг, 8 апреля, вечером, я быстро шел вдоль улицы Ришелье, направляясь к метро у Пале Руаяль, чтобы поскорее добраться «домой»: жил я в Латинском квартале. От волнения я не замечал, что почти бегу. Мне было отчего волноваться, и день этот я запомнил не случайно. Именно в этот день на мой рабочий стол в зале рукописей Парижской национальной библиотеки на ул. Ришелье, 75, легли семь объемистых пачек документов, совсем недавно поступивших в рукописный отдел. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что это собрание писем, документов, рисунков, газетных вырезок и визитных карточек — материалы архивов князя П. Б. Козловского и Я. Н. Толстого, современников и друзей Пушкина. Здесь я нашел и прочел неизвестные письма Н. В. Гоголя, В. А. Жуковского, П. А. Вяземского, письма Виельгорских, Даргомыжских, братьев Тургеневых… И во многих из них рассказывалось о Пушкине. Я держал в руках пожелтевшие от времени листки разного формата, написанные разным почерком по-русски и по-французски. Как на старых фотографиях, в них застыли мгновения из жизни великих творцов русской культуры, имена которых знакомы нам с детства. Разве что многие из писем были старше самой фотографии, открытой Дагером и Ниепсом в конце тридцатых годов прошлого века.

Архивы П. Б. Козловского и Я. Н. Толстого, живших долгие годы за границей, искали давно и безуспешно. Вот как, в частности, об архиве Я. Н. Толстого писал в конце XIX века Б. Л. Модзалевский: «Толстой умер совершенно одиноким, а потому и имущество его пропало, по-видимому, бесследно. Об этом стоит пожалеть, так как среди него должно было находиться немало интересных… документов, которые он собирал, и писем многих замечательных людей…» Еще раньше о потере архива Козловского сокрушался П. А. Вяземский: «Письменные источники, документы о князе Козловском очень недостаточны и редки. Как я ни заботился об их отыскании, даже у людей наиболее к нему приближенных, но поиски мои остались без успеха».

Итак, это был счастливый случай, это была находка. Вот почему я так хорошо запомнил этот день, четверг 8 апреля. В этот вечер я был последним, за кем закрылись двери зала рукописей. Ничего не поделаешь, рабочий день кончился, надо было уходить.

* * *

Эта находка была неожиданной и удивительной еще и потому, что я, физик, приехал в Париж отнюдь не в поисках этого литературного клада. Днем я читал лекции в университете Пьера и Марии Кюри и работал в лаборатории, а вечером почти все свободное время проводил в зале рукописей Парижской национальной библиотеки.

Я хорошо помню день, когда впервые пришел в этот дом, поднялся на второй этаж и переступил порог небольшого зала рукописей. Сделать это было непросто. Потребовалась специальная бумага из университета, где значилось, что я «являюсь гостем-профессором и работаю в области физики твердого тела». Впрочем, моя профессия не произвела на сотрудников библиотеки никакого впечатления (и это было очень приятно), а их дружелюбие и внимательность с лихвой окупили все хлопоты.

Просматривая в отделе рукописей каталог новых поступлений, я неожиданно нашел упоминание об архиве князя Козловского («Correspondance Concernant les Russes installe a Paris an XIX siecle»[12]). Этот архив оказался сложным переплетением документов и писем, адресованных Козловскому и Толстому. И прежде чем рассказать о нем, я хотел бы коротко напомнить читателю то, что известно о самих адресатах.

Князь Петр Борисович Козловский (1783–1840), известный дипломат и популяризатор науки, один из образованнейших людей своего времени, был не только знаком с Пушкиным и его друзьями, но и написал по предложению Пушкина три популярные статьи по физике и математике для журнала «Современник». И хотя личное общение Козловского с Пушкиным было непродолжительно (с декабря 1835 года по июнь 1836 года), оно оставило большой след в его эпистолярном наследии.

Петр Борисович Козловский происходил из небогатого, но знатного рода. Одна из его сестер, Мария Борисовна Козловская-Даргомыжская, известная поэтесса, была матерью будущего знаменитого композитора А. С. Даргомыжского. Двадцатилетним юношей Козловский начал дипломатическую деятельность в русском посольстве при Сардинском дворе Виктора-Эммануила. После 1812 года он достигает высот дипломатической карьеры, участвуя в работе Венского конгресса, а впоследствии получает назначение полномочного министра при Вюртембергском и Баденском герцогствах. «Дней александровых прекрасное начало» было периодом формирования Козловского не только как дипломата, но и как личности. Неутомимый путешественник, энциклопедически образованный человек, встречавшийся и друживший с Байроном, Гейне, Шатобрианом, с братьями Тургеневыми, а позже с Жуковским и Вяземским, Козловский был патриотом и просветителем, врагом тирании и деспотизма. Не будучи ни декабристом, ни революционером, он сумел сохранить и развить свое гуманистическое мировоззрение и в мрачные годы николаевского режима. Уйдя в отставку в 1827 году, он путешествует по Европе, живет в Париже и Варшаве, терпит нужду и осенью 1835 года возвращается в Петербург. К этому времени относится его сближение с Пушкиным и пушкинским литературным кругом, сотрудничество в пушкинском «Современнике». Находясь под огромным влиянием личности Пушкина, Козловский и сам влиял на поэта, вызывая у него интерес к популяризации естественных наук, к переводам на русский язык латинских поэтов. В незаконченном стихотворении Пушкин так обращался к князю Козловскому:

Ценитель умственных творений исполинских,

Друг бардов английских, любовник муз латинских…

В июне 1836 года Козловский, получив назначение к фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу в Варшаву, вновь покидает Петербург, на этот раз навсегда. Он скончался в Баден-Бадене 14 октября 1840 года. Ему суждено было пережить Пушкина и разделить вместе со всеми его друзьями тревогу и горечь январских дней 1837 года. В одном из дошедших до нас писем Вяземскому от 15 января 1837 года он писал из Варшавы: «Что делает наш Александр Сергеевич? Здесь разнеслись какие-то странные слухи; но стоустая клевета не знает ни границ, ни пространств. „Современник“ нынешнего года я еще не читал, но надеюсь, что найду в нем тот роман „Капитанской дочери“, о котором извещал меня Виельгорский…»

До настоящего времени о зарубежном архиве Козловского ничего не было известно. В Остафьевском архиве имеются некоторые документы, связанные с Козловским. П. А. Вяземский прилежно собирал этот материал и на закате своих дней намеревался его опубликовать, но его планам не суждено было осуществиться.

Я долго, старательно, но безуспешно разыскивал в найденном архиве дневник Козловского. Об этом таинственном дневнике известны по крайней мере два авторитетных упоминания. Вяземский упоминает о «записках» Козловского и даже приводит из них отрывок, посвященный великому князю Николаю Павловичу, будущему императору. Гроссман также пишет о дневнике Козловского и приводит из него целый отрывок, посвященный разговору Пушкина и Николая 8 сентября 1826 года. Вот как пишет об этом автор: «Дополним эти скудные сведения [о царской аудиенции] рассказом о первой беседе царя с Пушкиным, не известным до сих пор в русской литературе. Он был сообщен Николаем I одному из „остроумнейших европейских дипломатов“ (так впоследствии характеризовал его Бальзак), князю Козловскому, который пользовался признанием и в русских литературных кругах… Естественно, что он интересовался биографией знаменитого русского поэта, а как видный дипломат получил возможность беседовать на эту тему и с царем. Разговор с Николаем I он занес в свой дневник, откуда эта страница попала в шестидесятых годах во французскую печать». Далее Гроссман цитирует эту страницу из дневника Козловского по книге Поля Лакруа[13]. В этой книге никаких дополнительных ссылок на дневник Козловского нет. Столь авторитетные свидетельства не оставляют сомнений в том, что какие-то записки Козловского существовали. Но среди документов Национальной библиотеки их не оказалось.

Жизнь Якова Николаевича Толстого (1791–1867) в известном смысле была прямой противоположностью жизни П. Б. Козловского. В судьбе этих двух совершенно непохожих друг на друга людей было только одно общее — дружба с Пушкиным.

Поздним теплым вечером лета 1819 года от ярко освещенного подъезда дома братьев Всеволожских отъехали дрожки. В них сидели двое молодых людей, один — в штатском, другой — офицер. Дрожки направлялись в Коломну. Белые ночи были на исходе. В домах вдоль Фонтанки гасли огни. Молодой человек в штатском дремал. Офицер, напротив, был возбужден и декламировал стихи: