Избранник Небес
Шрифт:
Йосеф лишь тихо произнес в ответ:
— Шма Исраэль, Адонай Элогейну — Адонай Эхад! [92] — Люби Господа Бога твоего всем сердцем своим, всей душою своей и всем существом своим!
Чтобы скрыть внезапно охватившее его необъяснимое волнение, Клаудиус отвернулся в сторону. Уверенным кивком головы Папа недвусмысленно дал ему понять о неизменности принятого им решения. Главный инквизитор развернул свиток с обвинительным приговором и начал его громко зачитывать:
92
Слушай Израиль, Господь Бог наш— Бог один! (иврит) — основная молитва еврейского народа.
— «Сим приговором от 13 ноября 1226 года от Рождества Христова святая римская инквизиция обвиняет раввина Йосефа-бен-Ицхака, иудея, сына главного раввина синагоги Толедо Ицхака-бен-Шломо в тяжком грехе ереси — связи с дьяволом и колдовстве. Дабы ты спас свою душу и миновал смерти Ада для души и тела, мы пытались обратить тебя на путь спасения и употребляли для этого различные способы. Однако обуянный низкими мыслями и ведомый злым духом, ты предпочел скорее быть пытаемым ужасными, вечными мучениями в Аду и быть телесно сожженным здесь, на земле, преходящим огнем, чем, следуя разумному совету, отречься от достойных проклятия злоучений и устремиться в лоно и к милосердию святой материнской Католической церкви. Так как церковь Господня ничего более не знает, что она еще может для тебя сделать ввиду того, что она уже сделала все, что могла, мы, епископы: Августо Лоренцо, Джованни Гальяно, Пьетро Квантинелли, Григорио Морено и главный судья папской инквизиции Клаудиус Люпус присуждаем тебя как нераскаявшегося, впавшего в ересь преступника, к передаче светской власти, которую мы просим умерить строгость сего приговора и избегнуть кровопролития и опасности смерти. Амен»!
В связи с болезнью городского капитана его помощник, грузный, но еще молодой, не старше тридцати лет, Карло Тибелетти вышел вперед и начал с трудом взбираться на эшафот по крутым ступеням, рискуя разорвать штаны между ног. Он медленно поднимал левую ногу на каждую ступень и в тот момент, когда он опирался рукой на колено, пытаясь облегчить восхождение, его толстый зад необъятных размеров выдвигался назад, отчетливо пропечатываясь на черном бархатном камзоле, заставляя молодых монахов опускать головы и глотать вырывающийся наружу смех. Наконец, поднявшись на эшафот, даже не взглянув на осужденного, он первым делом поправил массивный золотой медальон, висевший на толстой золотой цепи. Затем Карло поднял глаза на понтифика и учтиво склонил перед ним голову. Явно затянув с паузой, Тибелетти не спеша выпрямился. Вскрыв сургучную печать магистратуры, он развернул свиток и окинул пристальным суровым взглядом всю монашескую братию, как будто они были следующими в его черном списке на аутодафе. Торжественно выговаривая каждое слово, городской чиновник огласил приговор:
— «От имени Римской магистратуры, которая, рассмотрев прошение святой римской инквизиции по делу еретика Йосефа-бен-Ицхака, подданного короля Кастилии и Леона, уроженца города Толедо 1192 года от Рождества Христова, осужденного в ереси за связь с дьяволом, городской суд Рима постановил: признать обвиняемого виновным и приговорить к аутодафе. Учитывая отягчающие обстоятельства, повлекшие за собой смерть 56 иудеев еврейской общины Толедо, четверых монахов, а также откровенное и осознанное нежелание еретика раскаяться и отречься от своих пагубных убеждений, считаем необходимым незамедлительно привести окончательный приговор в исполнение 13 ноября 1226 года от Рождества Христова».
Закончив с чтением, он поднял благоговейный взгляд на Папу и, театрально воздев руки, уже от себя добавил:
— И да простит Господь сего заблудшего овна, запутавшегося рогами в терновом кустарнике собственной ереси!
«Надо же, идиот какой», — подумал Клаудиус и тут же дал отмашку палачу, удивляясь про себя, как можно было взять на работу в магистратуру такого подхалима с ярко выраженной способностью вызывать к себе отвращение.
«Содомский грех, а иначе как объяснить его скрытое помешательство?» — в свою очередь подумал понтифик, глядя на Тибелетти. Он вспомнил, что похожие странности, но в более завуалированной форме, замечал у городского капитана. Его поведение всегда казалось Папе Гонорию слишком эксцентричным и легкомысленным для человека, занимающего столь ответственный пост.
«Ну да, так оно и есть. Голубка своего прислал вместо себя. Или совсем разленился, или совсем обнаглел. Надо его пригласить на днях на аудиенцию, тогда и узнаю. И если это окажется правдой, он сам все отдаст, лишь бы остаться на своем месте и не быть обвиненным в содомии».
Одним лишь взглядом и легким кивком головы Папа дал понять Люпусу, чтобы тот сегодня же приставил людей следить за этим «клоуном».
Монахи дружно затянули молебен о спасении грешной души. Тибелетти нарочито медленно сворачивал свиток. Он явно хотел выиграть несколько лишних секунд, чтобы покрасоваться перед Папой и кардиналами в своем новом бархатном костюме, сшитом у лучшего портного Рима. Он еще не сошел с эшафота, а палач уже начал обходить вокруг кострища, поджигая солому и при этом никак не реагируя на его возмущенные писклявые возгласы. Повидавшие на своем веку не одну сотню казней, рослые монахи-инквизиторы, стоявшие в первых рядах, едва сдерживались от того, чтобы не грохнуть от смеха при виде раскудахтавшегося как курица чиновника. Повинуясь команде Люпуса, они опустили головы, пряча улыбки. Взяв Тибелетти под руки, они помогли ему сойти вниз.
— Это возмутительно, какая неслыханная наглость! Мужлан неотесанный. Иудей противный. Ты ведь получаешь жалованье у нас, в магистратуре, и будешь сегодня же наказан плетьми. Это он нам мстит за своего соплеменника таким образом. А я ведь предупреждал не один раз капитана, что нельзя нанимать заплечных дел мастеров из этих противных евреев. От них даже запах исходит мерзкий, какой-то мускусный, не такой, как от нас, благословенных чад Христовых, — причитал Тибелетти, пытаясь найти поддержку у представителей светской власти. Но те деликатно отворачивали головы в стороны, осознавая, что капитан допустил сегодня серьезную ошибку, «засветив» перед Папой своего дружка.
Палач лишь рассмеялся в ответ, так как знал, что ему нечего терять, и никакого другого желающего на его место магистратура не найдет. Лео мог при желании и огрызнуться, не опасаясь за последствия, так как его работа предоставляла ему иммунитет от злопыхателей, но, зная, что Папа и высшее духовенство за ним наблюдают, решил промолчать. Он затушил горящий смоляной факел в ведре с водой. Подойдя к заранее приготовленной чаше, палач омыл в ней руки семь раз, приговаривая после каждого омовения:
«Не я жгу, костер жжет, нет крови Йосефа на моих руках».
Языки огня перекинулись с соломы на хворост и, быстро разбежавшись во все стороны, набросились на дрова. Через минуту поленья затрещали, и пламя взметнулось высоко вверх, скрыв раввина внутри костра от пристальных взглядов монахов и ротозеев из магистратуры. И только иерархам хорошо было видно с балкона, как еретик с невиданным доселе спокойствием молча наблюдал за языками пламени, которые все ближе подбирались к нему. Он не взывал о помиловании ни к инквизиторам, ни к Богу и даже не осыпал проклятиями Папу и епископов, отправивших его на смерть, как это делали другие смертники до него, а просто отрешенно смотрел на окружавшую его стену огня, приготовившись с достоинством принять смерть.
— Мужайся и будь готов встретить Ветхого Днями! Обрати взор своего сердца к Его тайному Имени! — выкрикнул Абулафия, не обращая внимания на высокомерные взгляды кардиналов.
Находясь ближе всех к осужденному, Люпус пристально всматривался в его глаза, надеясь увидеть в них мольбу о пощаде.
Но нет, молодой раввин был абсолютно спокоен, и на его просветленном лице даже появилась улыбка, словно он увидел перед собой нечто совершенное и прекрасное.
— Влеки меня, ангел, за тобой устремлюсь, зовет меня Царь в покои Свои! — выкрикнул Йосеф, выбросив отравленную иглу из рук.
Поленья разгорелись, и бушующее пламя превратилось в сплошную стену огня, совершенно скрыв раввина от духовенства и монахов. Последние отошли подальше, чувствуя, как жар костра опаливает их ресницы и брови. Они прислушивались, пытаясь уловить крики или стоны осужденного, но вместо них сквозь ревущий гул огня и треск обгорающих сучьев до их слуха донеслись громкие восторженные голоса. Ангельская песнь лилась все громче и громче, и через несколько секунд вовсе заглушила рев костра, приведя монахов, Папу и кардиналов в полное замешательство. Парализованные страхом, они стояли, как вкопанные, бросая друг на друга недоуменные взгляды.