Чтение онлайн

Это естественность, с которой живет природа и растет растение, но в то же самое время высшее и самое мудрое человеческое существование.

So sch"on, so still, so Ebenmass in jedem,

Im Einklang mit sich selbst und mit der Welt. (III, 246–247).

Так прекрасна, кротка, тиха, гармония во всем, — в созвучии с собой и с целым миром.

Во всей немецкой драматургии, безусловно, нет пьесы, где было бы меньше рефлексии, но где было бы больше мудрости. Но это мудрость смысла жизни, и эту жизнь мы чувствуем в этой драме, но она не состоит ни в глубокомысленных изречениях, ни в разумных поступках. Но Грильпарцер именно сумел показать тут полноту жизни, и притом не только в одном характере, но и во всей драме как создании поэзии и стиля. Представление о жизненной пол ноге воплощено не только в одном характере, но в самой драме. «Волны» любви и моря — волны самого «существования» — это не только жизнь героев драмы, но это и само дыхание произведения, захватывающее читателя, это особая музыка драмы, музыка, состоящая не в благозвучии слова и стиха как таковых, но в благоугюрядоченности воплощенного в слове и в стихе волнующегося смысла. О благозвучии слова и стиха в собственном смысле Грильпарцер, можно сказать, никогда особо не заботился, но в заботе о простоте смысла создается певучая гармония настроения и духа, не требующая никакой иной музыки и даже, может быть, отталкивающая от себя средства музыкального искусства.

Это — гармония жизненной полноты, что охватывает здесь природу и человека, одно волнение стихии, в которой все существует. И однако это не просветленный миф, а современная психологическая драма, драма, говорящая на языке своих образов о современности, драма о той же исторической катастрофе, постигшей человека, что и в «Сапфо», и в «Золотом руне». Это — та же ночь, в которой живет, совершает свое жизненное странствие человек. И это — действительность, в которой нет богов.

«Die G"otter sind zu hoch…» «Боги слишком высоко…» (Ill, 246), говорит Геро. Как же это возможно, если действие происходит в античной Греции и Геро — жрица Афродиты, как говорят миф и драма? Но вот в этой удаленности богов Грильпарцер и видит исторический час действительности. Эти удалившиеся в свою даль боги — это слишком характерно для самосознания эпохи, в которую жил Грильпарцер, и ему решительно не было никакой нужды размышлять об отличии этой духовной ситуации от ситуации мифа и не было необходимости хотя бы замечать, для самого себя, существующее тут различие. Но миф творится вопреки этой невозможности богов и их удаленности. И это такое же чудо, как созерцание всей полноты жизни посреди серой и обыденной действительности в драмах Грильпарцера и как появление самой поэтической драмы Грильпарцера посреди такого будничного бытия людей. Если Леандр представляется богом для Геро, то это торжество жизни в Геро, — это сама жизнь заявляет о себе как о чуде, тогда как скудная действительность и сама религия давно уже разуверилась в возможности чуда. Жизнь — механический ритуал, и таков ритуал самого культа богов, — но вот Геро говорит жрецу:

Du sprachst ja selbst: in alteigrauer Zeit Stieg oft ein Gott zu sel’gen Menschen nieder.

Zu Leda kam, zum f"urstlichen Admet,

Zur strengverwahrten Danae ein Gott,

Warum nicht heut? zu ihr? zu uns? Zu wem du willst? (III, 234)

Ты сам ведь говорил — в седую старину, спускался бог к блаженным людям,

— к Леде, к царственному Адмету,

к Данае, зорко хранимой. Почему же не теперь

— к ней, к нам, к любому из нас?»

Но само величие жизни в Сапфо приводит к смерти, так и божественное явление жизни в драме о Геро и Леандре неумолимо влечет за собой катастрофу: пропасть между жизнью и Жизнью — «Беда зияет, пропасть…» (II, 247). Гибнет в волнах моря Леандр, и вслед за ним умирает Геро, — и вот конечный смысл трагедии в последних монологах Геро:

Sag: er war alles! Was noch "ubrigblieb,

Es sind nur Schatten; es zerfallt, ein Nichts.

Sein Atem war die Luft, sein Aug die Sonne,

Sein Leib die Kraft der sprossenden Natur:

Sein Leben war das Leben — deines, meins,

Des Weltalls Leben. Als wir’s liessen sterben,

Da starben wir mit ihm. (III, 225).

Он всем был; что осталось, это тень, распадающееся ничто.

Его дыхание было воздух, его взгляд — солнце, тело — сила цветущей природы: его жизнь была жизнь твоя, моя, жизнь бытия. Дав умереть ему, мы умерли все с ним!

Тщетно пытаться исчерпать содержание произведения искусства в немногих словах, — но вот это: «Его жизнь была Жизнь», то есть жизнь вообще, жизнь всего, животворящая жизнь — это относится к самому основному, что не столько высказано, сколько совершено в этой драме. В своих «мифологических» драмах Грильпарцер показывал чудо подлинной жизни, разверзающейся посреди скучной и скудной реальности жизни обыденной. Высшая жизнь претерпевает здесь свою смерть, и в этой смерти — утверждение всеобщего исторического жизненного потока, но и катастрофа человеческого существования и смысла. Замысел трагедий был вполне позитивным, но он возникал и осуществлялся на основе исторического пессимизма, — это утверждение жизни изнутри исторической ночи и безысходности. В мифологических драмах проблема истории постепенно назревает как проблема исторического краха. Эта проблема — не первая и не главная в «Сапфо» или в «Золотом руне». Но во всяком случае она чувствуется как потребность. Появление в 1823 году драмы «Счастье и смерть короля Оттокара» вполне закономерно в творчестве Грильпарцера, и в этой (шестой из тринадцати) драме поэт сразу же создает свой поэтический шедевр. Но здесь проблематика творчества Грильпарцера сразу же весьма сильно изменяется. Грильпарцер здесь создает свой тип исторической драмы, но с самого начала связан с его особыми законами. Та «негативность», на почве которой стояли мифологические драмы Грильпарцера, должна быть теперь оправдана как нечто позитивное с позиций фактической, уже совершившейся истории. Но есть и такие черты в мировоззрении Грильпарцера, которые только теперь проявились, когда он начал создавать произведения в историческом жанре.

Грильпарцер создал всего четыре исторические драмы — это названный «Оттокар», следующая драма (седьмая) — «Верный слуга своего господина» (1828) и две трагедии, законченные после 1848 года и опубликованные посмертно — «Либусса» и «Братская рознь в доме Габсбургов», — если не считать упоминавшейся, тоже посмертно опубликованной драмы «Еврейка из Толедо», где все историческое — не более чем рамка для психологического эскиза действия.

У всех этих трагедий есть ряд общих жанровых особенностей.

Во-первых, — это «политические» драмы: в них речь идет каждый раз о судьбах государства в критический период его истории.

Во-вторых, — это монархические драмы, поскольку в них речь идет об утверждении и прославлении того иерархического социального устройства, символом которого является монарх, такой иерархии, которая является, по своей сути, аллегорией космического миропорядка.

В-третьих, эти трагедии — патриотические и, можно сказать, австрийские. Действие их не случайно происходит в разных частях австрийского государства, в Австрии, Богемии, Венгрии. Идейное и. художественное значение исторических драм Грильпарцера ничуть, не умаляется от того, что Грильпарцер прославляет в них дом Габсбургов — как реальное средоточие иерархического строения общества и всего бытия[8]. Неудивительно и другое — что драмы Грильпарцера в этом отношении не были вполне, по достоинству оценены царствующим австрийским домом. Слишком очевидно, что Грильпарцеру важны не лица, а идея, не совершенство людей, а совершенство принципа миропорядка. Дом Габсбургов ценил не принципиальность, но прямое выражение чувств верноподданного. Австрийский император Франц I спас грильпарцеровского «Оттокара» от своей же собственной, меттерниховской цензуры, но сделал все возможное, чтобы грильпарцеровский «Верный слуга» сошел со сцены и был забыт.

В первой из этих драм чешский король Оттокар поднимается и опускается по ступеням типичной барочной пирамиды, наказанный судьбою за свое честолюбие. Но вот на первый план выходит император Рудольф и вместе с ним идеальный план действия. Рудольф идеальное олицетворение принципа иерархии (III, 69):

Mir fehlt s an manchem, fehlt’s an vielem wohl!

Und doch, Herr, seht! bin ich so festen Muts:

Wenn diese mich verliessen alle hier,

Der letzte Knecht aus meinen Lager wiche;

Die Krone auf dem Haupt, den Zepter in der Hand,

Ging[5] ich allein in Euer trotzend Lager Und rief Euch zu: Herr, gebet, was des Reichs!

Ich bin nicht der, den Ihr voreinst gekannt!

Nicht Habsburg bin ich, selber Rudolf nicht;

In diesen Adern rollet Deutschlands Blut,

Und Deutschlands Pulsschlag klopft in diesem Herzen.