Чтение онлайн

Was sterblich war, ich hab' es ausgezogen Und bin der Kaiser nur, der niemals stirbt.

Мне многого недостает — почти всего.

Но вот смотрите, как тверд мой дух:

пусть все меня покинут,

пусть убежит последний раб,

один, с короной на голове, со скипетром в руке,

пойду в бунтующий ваш стан,

чтобы потребовать от вас назад принадлежащее империи!

Я — не тот, кого вы некогда знали, не Габсбург и даже не Рудольф,

по этим жилам кровь Германии струится и в этом сердце бьется пульс Германии.

Все смертное с себя совлек я, я — император, вечный и бессмертный!

Эти гордые слова противопоставляют Рудольфа — кару, этому наследнику Язона из «Золотого руна» с его честолюбием и эгоцентризмом. Язон стремится поглотить мир своим «я» — это восстание свободной воли, и притом воли современного человека, а Рудольф без остатка сливается с миропорядком, не как вот эго «я», а как место в этом порядке. И это называется уже не современность, а традиция. Но этот исторически еще не тронутый миропорядок, который осознает себя единственно возможным перед лицом своего же собственного краха в современной жизни, в жизненной философии и психологии людей «сегодняшнего дня».

Но не только иерархия является в своем блеске вместе с Рудольфом, но и, как начинает казаться, наступает царство всеобщей справедливости — мира и благополучия:

Die Weit ist da, damit mir alle leben,

Und gross ist nur der ein’ allein ge Gott!

Der Jugendtraum der Erde ist getr"aumt,

Und mit den Riesen, mit den Drachen ist Der Helden, der Gewalt’gen Zeit dahin.

Nicht V"olker st"urzen sich wie Berglawinen Auf V"olker mehr, die G"arung scheidet sich,

Und nach dem Zeichen sollt’ es fast mich d"unken,

Wir stehn am Eingang einer neuen Zeit.

Der Bauer folgt in Frieden seinem Pflug,

Es r"ulirt sich in der Stadt der ileiss'ge B"urger,

Gewerk und Innung hebt das Haupt empor,

In Schwaben, in der Schweiz denkt man auf B"unde,

Und raschen Schiffes strebt die muntre Hansa

Nach Nord und Ost um Handel und Gewinn. (III, 73 — 74).

Мир здесь затем, чтобы все мы жили, велик один лишь бог!

Сны юные земли прошли, и вместе с временем героев, великанов, ушла пора героев мощных.

Уже народы не низвергаются друг на друга,

словно снежные лавины,

и знаки есть тою,

что мы — у порога нового времени.

Крестьянин мирно идет за плугом, и горожанин трудится прилежно, цеха и гильдии поднимают голову, в Швабии и Швейцарии думают о союзах, на быстрых кораблях стремится Ганза на север и восток для прибыльной торговли.

Эта светлая картина не привязана у Грильпарцера к историческому времени действия драмы, она имеет то же значение, что картины краха в мифологических драмах, — то, что совершается, совершается теперь в последний раз, в знак осуществляющейся судьбы. Итак, вот заря всеобщего счастья! Но реальность исторических событий в драме находится в противоречии с такой картиной, поскольку очевидно, что нарушенный порядок восстанавливается и заново утверждается, так сказать, по сложным правилам этикета, которые приняты между разными ступенями иерархии, путем компромиссов и мелких шагов и действий. Всемирно-исторические претензии теряют свой глянец и теряются в незначительных перипетиях действия.

Разумеется, эго противоречие внутри драмы, но оно не мешает ей быть подлинным шедевром.

«Верный слуга своего господина» — драма мучительная и жестокая. Это — случай, описанный у Аристотеля, согласно которому «не следует изображать достойных людей переходящими от счастья к несчастью, так как это не страшно и не жалко, но отвратительно». Но трагедии Грильпарцера построены, по-видимому, отнюдь не но правилам поэтики Аристотеля. Немыслимая и почти безумная верность Банкбана своему монарху оказывается единственно спасительной для всего государства и для всего порядка. Итак, верность во что бы то ни стало! Но и тут веет дух современной Австрии и его можно ощутить в той неопределенности, в той почти бюрократической нерешительности, с которой воздается здесь по заслугам и правым, и виноватым. Грильпарцер оставил далеко позади всякую драматическую прямолинейность. Но вместо такой прямолинейности, которая но справедливости удовлетворила бы зрителя, отсутствие разрешения, отсутствие катарсиса. В конце пьесы — наложение заплат на государственную иерархию. Невиновный получает свое прощение, а виновного отпускают «с богом» и «без проклятия». Эго можно назвать ложным примирением сторон, и это, в первую очередь, компромисс, на который идет поэт, примиряя свой исконный негативизм с заведомой позитивностью исторической пьесы.

Исторические драмы 1820-х годов от посмертных трагедий Грильпарцера отделяют, помимо «Воли моря и любви» и трагической сказки «Сон: жизнь», еще комедия «Горе лжецу», такой же эксперимент в области бесконечной правдивости, каким «Верный слуга» был в области сверхчеловеческой верности, к тому же комедия, построенная на основе собственно трагического сюжета.

Поздние исторические драмы Грильпарцера, несомненно, глубже драм 1820-х годов, даже и такого шедевра, как «Король Оттокар». Проблема исторической судьбы из его мифологических драм пронизывает здесь исторические сюжеты и прибавляет к ним много новых граней. «Либусса» — это меньше всего драма о начале чешской государственности, но, гораздо более, аллегория исторического срыва, совершающегося в современности. Это — отрыв человечества от природы и утрата человеком все той же жизненности как непосредственной полноты жизни. Но вот что ново у Грильпарцера, — эта историческая ночь, которая охарактеризована тут многообразно, а не так коротко, как в ранних драмах, она уже теперь не вечна, но, непонятно, как и почему человечество ожидает в будущем еще новый подъем, новое обретение рая, но отнюдь не возвращение былого. Вот что ждет человечество в бесконечно далеком будущем:

Und haben sich die Himmel dann verschlossen,

Die Erde steigt empor an ihren Platz,

Die G"otter wohnen wieder in der Brust,

Und Menschenwert heisst dann ihr Oberer und Einer. (IV, 156).

И если небеса засучишь,

Земля займет их место, и боги вновь поселятся в душе, и первый, высший среди них — ценность человека.

Пока же — «Ночь тяжело легла на землю».

Тут, в единственном этом случае у Грильпарцера, можно было бы говорить о чем-то подобном философии истории: историческое падение человечества Грильпарцер образно сравнивает с грехопадением, историческое существование — это ночь, будущее же

— это новый рай. Но это настолько традиционная триада христианской философии истории, и не в этом состоит оригинальность. Для самого Грильпарцера новое — в том, что будущее благо не может родиться иначе, как из самого зла. Ведь и король Премислав (Пржемысл) — не кто иной, как настоящий наследник Язона, и о нем Либусса может сказать, что он так долго вдумывал себя в бога, что, наконец, стал сам богом для себя. И вообще человечество: оно отведало запретного плода и теперь хочет кормиться только им одним, и люди во что бы то ни стало стремятся обосноваться в чужом и хотят стать чужеземцами в своем собственном доме. Себялюбие делается сущностью человека, полезность — алтарем. Но вот из этой ситуации, действительно, нет никакого утопического выхода, а есть только один выход — погрузиться в эту ночь. Ведь не что иное, а именно эта ночь обещает в будущем единение, но уже не возвращение старых богов, — человек сам сделается богом, а земля — небом. И коль скоро это так, человек вынужден взять на себя все, что несет с собой ночь. До сих пор, то есть до падения, человек живет в единении со всем космическим всебытием, каждый человек — это «он сам», в человеческом же общежитии печать каждого стирается — людей много, но все они будут одинаковы. Все, что возникло с течением времени, естественно и потому правомерно, — теперь же люди все исследуют и проверяют, от всего требуют отчета; они могут строить теперь только на основе разрушенного ими естественного склада вещей. Значит, эта история — это безграничный пессимизм, но в то же время в нем есть и просвет.

Этот отголосок теологической концепции истории в «Либуссе» — это, скорее, миф для Грильпарцера, миф, поправкой и дополнением к которому является «Братская рознь в доме Габсбургов», содержащая, может быть, лучшие из написанных Грильпарцером страниц. «Предсказания» этой драмы лишены той всеобщности, что прорицания Либуссы, однако это опять поворот к настоятельному испрашиванию реального хода исторических событий — в том, что возможно в них, что приходит с ними и что грозит изнутри этого скрытого движения вещей.