Еще в ушах стоит и гром и звон:У, как трезвонил вагоновожатый!Туда ходил трамвай, и там былаНеспешная и мелкая река —Вся в камыше и ряске. Я и ВаляСидим верхом на пушках у воротВ Казенный сад, где двухсотлетний дуб,Мороженщики, будка с лимонадомИ в синей раковине музыканты.Июнь сияет над Казенным садом.Труба бубнит, бьют в барабан, и флейтаСвистит, но слышно, как из-под подушки:В полбарабана, в полтрубы, в полфлейтыИ в четверть сна, в одну восьмую жизни.Мы оба (в летних шляпах на резинке,В сандалиях, в матросках с якорями)Еще не знаем, кто из нас в живыхОстанется, кого из нас убьют,О судьбах наших нет еще и речи,Нас дома ждет парное молоко,И бабочки садятся нам на плечи,И ласточки летают высоко.
Жили-были
Вся Россия голодала,Чуть жила на холоду,Граммофоны, одеяла,Стулья, шапки, что попалоНа пшено и соль менялаВ девятнадцатом году.Брата старшего убили,И отец уже ослеп,Все имущество спустили,Жили, как в пустой могиле,Жили-были, воду пилиИ пекли крапивный хлеб.Мать согнулась, постарела,Поседела в сорок летИ на худенькое телоРвань по-нищенски надела;Ляжет спать — я то и дело:Дышит мама или нет?Гости что-то стали редкиВ девятнадцатом году.Сердобольные соседкиТоже, будто птицы в клеткеНа своей засохшей ветке,Жили у себя в аду.Но картошки гниловатойНам соседка принеслаИ сказала: — Как богатоЖили нищие когда-то.Бог Россию виноватойСчел за Гришкины дела.Вечер был. Сказала: — Ешьте! —Подала лепёшки мать.Муза в розовой одежде,Не являвшаяся прежде,Вдруг предстала мне в надеждеНе давать ночами спать.Первое стихотвореньеСочинял я, как в бреду:«Из картошки в воскресеньеМама испекла печенье!»Так познал я вдохновеньеВ девятнадцатом году.
«Влажной землей из окна потянуло…»
Влажной землей из окна потянуло,Уксусной прелью хмельнее вина;Мать подошла и в окно заглянула,И потянуло землей из окна.В зимней истоме у матери в домеСпи, как ржаное зерно в черноземе,И не заботься о смертном конце.— Без сновидений, как Лазарь во гробе,Спи до весны в материнской утробе,Выйдешь из гроба в зеленом венце.«Красный фонарик стоит на снегу…»Красный фонарик стоит на снегу.Что-то я вспомнить его не могу.Может быть, это листок-сирота,Может быть, это обрывок бинта,Может быть, это на снежную ширьВышел кружить красногрудый снегирь,Может быть, это морочит меняДымный закат окаянного дня.
«Меркнет зрение — сила моя…»
Меркнет зрение — сила моя,Два незримых алмазных копья;Глохнет слух, полный давнего громаИ дыхания отчего дома;Жестких мышц ослабели узлы,Как на пашне седые волы;И не светятся больше ночамиДва крыла у меня за плечами.Я свеча, я сгорел на пиру.Соберите мой воск поутру,И подскажет вам эта страница,Как вам плакать и чем вам гордиться,Как веселья последнюю третьРаздарить и легко умереть,И под сенью случайного кроваЗагореться посмертно, как слово.
«Просыпается тело…»
Просыпается тело,Напрягается слух.Ночь дошла до предела,Крикнул третий петух.Сел старик на кровати,Заскрипела кровать.Было так при Пилате.Что теперь вспоминать.И какая досадаСердце точит с утра?И на что это надо —Горевать за Петра?Кто всего мне дороже,Всех желаннее мне?В эту ночь — от кого жеЯ отрекся во сне?Крик идет петушиныйВ первой утренней мглеЧерез горы-долиныПо широкой земле.
Бобыль
Двор заполонила сорная,Безнадзорная, узорная,Подзаборная трава,Дышит мятой и паслёном,Шелком шитые зеленымПростирает рукава.На дворе трава некошена,С похорон гостей непрошено,И бобыль один в избеПод окошком с крестовиной,Заплетенным паутиной,Спит с цигаркой на губе,Видит сон про птицу райскую,Про свою вину хозяйскуюПеред Богом и женой,Про невзбитую подушку,Непочатую чекушкуИ про тот платок цветной.
«Ночью медленно время идет…»
Ночью медленно время идет.Завершается год високосный.Чуют жилами старые сосныВешних смол коченеющий лед.Хватит мне повседневных забот,А другого мне счастья не надо.Я-то знаю: и там, за оградой,Чей-нибудь завершается год.Знаю: новая роща встаетТам, где сосны кончаются наши.Тяжелы черно-белые чаши,Чуют жилами срок и черед.
Зима в лесу
Свободы нет в природе,Ее соблазн исчез,Не надо на свободеСмущать ноябрьский лес.Застыли в смертном срамеНад собственной листвойОсины вверх ногамиИ в землю головой.В рубахе погорельцаИдет мороз-Кащей,Прищелкивая тельцаОпавших желудей.А дуб в кафтане рваномСтоит, на смерть готов,Как перед ИоанномБоярин Колычев.Прощай, великолепьеБагряного плаща!Кленовое отрепьеСлетело, трепеща,В кувшине кислородаИстлело на весу…Какая там свобода,Когда зима в лесу.
Мартовский снег
По такому белому снегуБелый ангел альфу-омегуМог бы крыльями написатьИ лебяжью смертную негуНиспослать мне как благодать.Но и в этом снежном застоеЕле слышно о непокоеСосны черные говорят:Накипает под их короюСумасшедший слезный разлад.Верхней ветви — семь верст до неба,Нищей птице — ни крошки хлеба,Сердцу — будто игла насквозь:Велика ли его потреба, —Лишь бы небо впору пришлось.А по тем снегам из-за логаНаплывает гулом тревога,И чужда себе, предо мнойЖизнь земная, моя дорогаБредит под своей сединой.
«Я тень из тех теней, которые, однажды…»
Я тень из тех теней, которые, однаждыИспив земной воды, не утолили жаждыИ возвращаются на свой кремнистый путь,Смущая сны живых, живой воды глотнуть.Как первая ладья из чрева океана,Как жертвенный кувшин выходит из кургана,Так я по лестнице взойду на ту ступень,Где будет ждать меня твоя живая тень.А если это ложь, а если это сказка,И если не лицо, а гипсовая маскаГлядит из-под земли на каждого из насКамнями жесткими своих бесслезных глаз?..
«С безымянного пальца кольцо…»
С безымянного пальца кольцоВ третий раз поневоле скатилось,Из-под каменной маски светилосьИскаженное горем лицо.Никому, никогда, ни при комНи слезы, средь людей как в пустыне,Одержимая вдовьей гордыней,Одиночества смертным грехом.Но стоит над могильным холмомВыше облака снежной колоннойЦарский голос ее, просветленныйОдиночества смертным грехом.Отпусти же и мне этот грех.Отпусти, как тебе отпустили.Снег лежит у тебя на могиле.Снег слетает на землю при всех.