Когда у Николы МорскогоЛежала в цветах нищета,Смиренное чуждое словоСветилось темно и суровоНа воске державного рта.Но смысл его был непонятен,А если понять — не сберечь,И был он, как небыль, невнятенИ разве что — в трепете пятенВокруг оплывающих свеч.И тень бездомовной гордыниПо черному Невскому льду,По снежной Балтийской пустынеИ по Адриатике синейЛетела у всех на виду.
«Домой, домой, домой…»
Домой, домой, домой,Под сосны в Комарове…О, смертный ангел мойС венками в изголовье,В косынке кружевной,С крылами наготове!Как для деревьев снег,Так для земли не бремяОткрытый твой ковчег,Плывущий перед всемиВ твой двадцать первый век,Из времени во время.Последний луч неслаЗима над головою,Как первый взмах крылаИз-под карельской хвои,И звезды ночь зажглаНад снежной синевою.И мы тебе всю ночьБессмертье обещали,Просили нам помочьПокинуть дом печали,Всю ночь, всю ночь, всю ночь.И снова ночь в начале.
«П'o льду, п'o снегу, по жасмину…»
П'o льду, п'o снегу, по жасмину.На ладони, снега бледней,Унесла в свою домовинуПоловину души, половинуЛучшей песни, спетой о ней.Похвалам земным не доверясь,Довершив земной полукруг,Полупризнанная, как ересь,Через полог морозный, черезВихри света — смотрит на юг.Что же видят незримые взорыНедоверчивых светлых глаз?Раздвигающиеся створыВерст и зим иль костер, которыйЗаключает в объятья нас?
«И эту тень я проводил в дорогу…»
И эту тень я проводил в дорогуПоследнюю — к последнему порогу,И два крыла у тени за спиной,Как два луча, померкли понемногу.И год прошел по кругу стороной.Зима трубит из просеки лесной.Нестройным звоном отвечает рогуКарельских сосен морок слюдяной.Что, если память вне земных условийБессильна день восстановить в ночи?Что, если тень, покинув землю, в словеНе пьет бессмертья? Сердце, замолчи,Не лги, глотни еще немного крови,Благослови рассветные лучи.
Засуха
Земля зачерствела, как губы,Обметанные сыпняком,И засухи дымные трубыБеззвучно гудели кругом,И высохло русло речное,Вода из колодцев ушла.Навечно осталась от знояВ крови ледяная игла.Качается узкою лодкойИ целится в сердце мое,Но, видно, дороги короткойНе может найти острие.Есть в круге грядущего мираДля засухи этой приют,Где души скитаются сироИ ложной надеждой живут.
Эребуни
Они хотели всем народомРаспад могильный обманутьИ араратским кислородомПродуть холма сухую грудь.Под спудом бусина синела,И в черноте черным-черноЧернело и окаменелоВ кувшине царское зерно.Кремля скалистые основыУже до пят оголены.И в струнку стал кирпич сырцовыйПодштукатуренной стены.А ласточки свой посвист длинныйНатягивают на летуНа подновленные руиныВо всю их ширь и пустоту.Им только бы земля пестрелаВ последних числах ноября,И нет им никакого делаДо пририсованного телаДавно истлевшего царя.
«Когда под соснами, как подневольный раб…»
Когда под соснами, как подневольный раб,Моя душа несла истерзанное тело,Еще навстречу мне земля стремглав летелаИ птицы прядали, заслышав конский храп.Иголки черные, и сосен чешуя,И брызжет из-под ног багровая брусника,И веки пальцами я раздираю дико,И тело хочет жить, и разве это — я?И разве это я ищу сгоревшим ртомКолен сухих корней, и как во время 'oно,Земля глотает кровь, и сестры ФаэтонаПреображаются и плачут янтарем.
«Как сорок лет тому назад, сердцебиение при звуке…»
Как сорок лет тому назад,Сердцебиение при звукеШагов, и дом с окошком в сад,Свеча и близорукий взгляд,Не требующий ни поруки,Ни клятвы. В городе звонят.Светает. Дождь идет, и темный,Намокший дикий виноградК стене прижался, как бездомный,Как сорок лет тому назад.
«Как сорок лет тому назад, я вымок под дождем…»
Как сорок лет тому назад,Я вымок под дождем, я что-тоЗабыл, мне что-то говорят,Я виноват, тебя простят,И поезд в десять пятьдесятВыходит из-за поворота.В одиннадцать конец всему,Что будет сорок лет в грядущемТянуться поездом идущимИ окнами мелькать в дыму,Всему, что ты без слов сказала,Когда уже пошел состав.И чья-то юность, у вокзалаОт провожающих отстав,Домой по лужам как попалоПлетется, прикусив рукав.
«Хвала измерившим высоты…»
Хвала измерившим высотыНебесных звезд и гор земныхГлазам — за свет и слезы их!Рукам, уставшим от работы,За то, что ты, как два крыла,Руками их не отвела!Гортани и губам хвалаЗа то, что трудно мне поется,Что голос мой и глух и груб,Когда из глубины колодцаНаружу белый голубь рветсяИ разбивает грудь о сруб!Не белый голубь — только имя,Живому слуху чуждый лад,Звучащий крыльями твоими,Как сорок лет тому назад.
«Стихи попадают в печать…»
Стихи попадают в печать,И в точках, расставленных с толком,Себя невозможно признатьБессонниц моих кривотолкам.И это не книга моя,А в дальней дороге без веселИдет по стремнине ладья,Что сам я у пристани бросил.И нет ей опоры верней,Чем дружбы неведомой плечи.Минувшее ваше, как свечи,До встречи погашено в ней.