В затонах остывают пароходы,Чернильные загустевают воды,Свинцовая темнеет белизна,И если впрямь земля болеет нами,То стала выздоравливать она —Такие звезды блещут над снегами,Такая наступила тишина,И вот уже из ледяного пленаЕдва звучит последняя сирена.
Новогодняя ночь
Я не буду спатьНочью новогодней,Новую тетрадьЯ начну сегодня.Ради смысла датИ преображеньяС головы до пятВ плоть стихотворенья —Год переберу,Месяцы по строчкеПередам перуДо последней точки.Где оно — во мнеИли за дверями,В яви или снеЗа семью морями,В пляске по снегамБелой круговерти, —Я не знаю сам,В чем мое бессмертье,Но из декабряБрошусь к вам, живущимВне календаря,Наравне с грядущим.О, когда бы рукМне достало на годКончить новый круг!Строчки сами лягут…
IV
Малиновка
Душа и не глядит на рифму конопляную,Сидит, не чистит перышек, не продувает горла:Бывало, мол, и я певала над поляною,Сегодня, мол, не в голосе, в зобу дыханье сперло.Пускай душа чуть-чуть распустится и сдвинется,Хоть на пятнадцать градусов, и этого довольно,Чтобы вовсю пошла свистать, как именинница,И стало ей, малиновке, и весело и больно.Словарь у нас простой, созвучья — из пословицы.Попробуйте подставьте ей сиреневую ветку,Она с любым из вас пошутит и условитсяИ с собственной тетрадкою пойдет послушно в клетку.
Жизнь, жизнь
1. «Предчувствиям не верю и примет…»
Предчувствиям не верю и приметЯ не боюсь. Ни клеветы, ни ядаЯ не бегу. На свете смерти нет.Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надоБояться смерти ни в семнадцать лет,Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.Мы все уже на берегу морском,И я из тех, кто выбирает сети,Когда идет бессмертье косяком.
2. «Живите в доме — и не рухнет дом…»
Живите в доме — и не рухнет дом.Я вызову любое из столетий,Войду в него и дом построю в нем.Вот почему со мною ваши детиИ жены ваши за одним столом, —А стол один и прадеду и внуку:Грядущее свершается сейчас,И если я приподымаю руку,Все пять лучей останутся у вас.Я каждый день минувшего, как крепью,Ключицами своими подпирал,Измерил время землемерной цепьюИ сквозь него прошел, как сквозь Урал.
3. «Я век себе по росту подбирал…»
Я век себе по росту подбирал.Мы шли на юг, держали пыль над степью;Бурьян чадил; кузнечик баловал,Подковы трогал усом, и пророчил,И гибелью грозил мне, как монах.Судьбу свою к седлу я приторочил;Я и сейчас, в грядущих временах,Как мальчик, привстаю на стременах.Мне моего бессмертия довольно,Чтоб кровь моя из века в век текла.За верный угол ровного теплаЯ жизнью заплатил бы своевольно,Когда б ее летучая иглаМеня, как нить, по свету не вела.
Сны
Садится ночь на подоконник,Очки волшебные надев,И длинный вавилонский сонник,Как жрец, читает нараспев.Уходят вверх ее ступени,Но нет перил над пустотой,Где судят тени, как на сцене,Иноязычный разум твой.Ни смысла, ни числа, ни меры.А судьи кто? И в чем твой грех?Мы вышли из одной пещеры,И клинопись одна на всех.Явь от потопа до ЭвклидаМы досмотреть обречены.Отдай — что взял; что видел — выдай!Тебя зовут твои сыны.И ты на чьем-нибудь порогеНайдешь когда-нибудь приют,Пока быки бредут, как боги,Боками трутся на дорогеИ жвачку времени жуют.
Петровские казни
Передо мною плахаНа площади встает,Червонная рубахаЗабыться не дает.По лугу волю славитьС косой идет косарь.Идет Москву кровавитьМосковский государь.Стрельцы, гасите свечи!Вам, косарям, ворам,Ломать крутые плечиИдет последний срам.У, буркалы Петровы,Навыкате белки!Холстинные обновы.Сынки мои, сынки!
Бессонница
Мебель трескается по ночам.Где-то каплет из водопровода.От вседневного груза плечамВ эту пору дается свобода,В эту пору даются вещамБессловесные души людские,И слепые, немые, глухиеРазбредаются по этажам.В эту пору часы городскиеШлют секунды туда и сюда,И плетутся хромые, кривые,Подымаются в лифте живые,Неживые и полуживые,Ждут в потемках, где каплет вода,Вынимают из сумок стаканыИ приплясывают, как цыганы,За дверями стоят, как беда,Сверла медленно вводят в затворыИ сейчас оборвут провода.Но скорее они — кредиторыИ пришли навсегда, навсегда,И счета принесли. НевозможноВоду в ступе, не спавши, толочь,Невозможно заснуть, — так тревожнаДля покоя нам данная ночь.
Ночная работа
Свет зажгу, на чернильные пятнаПогляжу и присяду к столу, —Пусть поет, как сверчок непонятно,Электрический счетчик в углу.Пусть голодные мыши скребутся,Словно шастать им некогда днем,И часы надо мною смеютсяНа дотошном наречье своем, —Я возьмусь за работу ночную,И пускай их до белого дняОбнимаются напропалую,Пьют вино, кто моложе меня.Что мне в том? Непочатая глыба,На два века труда предо мной.Может, кто-нибудь скажет спасибоЗа постылый мой подвиг ночной.
Оливы
Марине Т.
Дорога ведет под обрыв,Где стала трава на колениИ призраки диких олив,На камни рога положив,Застыли, как стадо оленей.Мне странно, что я еще живСредь стольких могил и видений,Я сторож вечерних часовИ серой листвы надо мною.Осеннее небо мой кров.Не помню я собственных сновИ слез твоих поздних не стою.Давно у меня за спиноюВ камнях затерялся твой зов.А где-то судьба моя прячетКлючи у степного костра,И спутник ее до утраВ багровой рубахе маячит.Ключи она прячет и плачетО том, что ей песня сестраИ в путь собираться пора.Седые оливы, рога мнеКладите на плечи теперь,Кладите рога, как на камни:Святой колыбелью была мнеЗемля похорон и потерь.
Книга травы
О нет, я не город с кремлем над рекой,Я разве что герб городской.Не герб городской, а звезда над щиткомНа этом гербе городском.Не гостья небесная в черни воды,Я разве что имя звезды.Не голос, не платье на том берегу,Я только светиться могу.Не луч световой у тебя за спиной,Я — дом, разоренный войной.Не дом на высоком валу крепостном,Я — память о доме твоем.Не друг твой, судьбою ниспосланный друг,Я — выстрела дальнего звук.В приморскую степь я тебя уведу,На влажную землю паду,И стану я книгой младенческих трав,К родимому лону припав.