Бывало, приедешь рано, пока еще спит столица бывшая,и с вокзала зачем-то мимо пройдешь,присядешь в квадратном скверике,где Пушкин стоит лилипутом,где можно сказать лилипушкин (а впрочем сие не про нас).Покуришь, подхватишь баульчик и тронешься в путь-дорогу,оглядываясь почему-то на восьмиэтажный дом.А там и была квартира, квартира 44,в которой когда-то водились ученые чижи.Они собирались густо по праздникам и по будням,они заводили хором насмешливую дребедень.Их угощали чаем, они угощались пивом,и все, что здесь было — было… было раз навсегда.Какая большая гостиная, она же большая столовая,она же приемная зала для сорока четырех.Кто был там — не перечислить, не стоит, там все бывали,но стали меня тревожить те, что бледней других.Вот эти четверо кряду, они и уселись рядом,и что-то им вроде зябко и чай в их чашках простыл.Чего они смотрят в окна на крыши Санкт-Петербурга,откуда ползет новогоднее солнце как мандарин.Хотите горячего чаю? Хотите горячего пунша?Хотите горячего солнца первого января?Зачем вам так зябко, ребята,зачем вы уселись под елкой,зачем еловые лапы обмотаны мишурой?Вот «Брызги шампанского» танго — танцуйте,вас приглашают.Что же это такое?Нет, они не хотят.Когда я говорю: Сорок четыре —я вспоминаю в Питере квартиру.Я помню не застолья, не загулы,а только нас, нас всех до одного.Куда мы делись, как переменились,не только та четверка, все, все, все.Вы умерли — а мы не умирали?Не умирали разве мы с тобою,и даже докричаться не могли,такая глухота, такие дали.Поскольку смерть есть всякая обидаи неудача, самоистязанье,но жизнь есть тоже всякая обида…Нам некуда, пожалуй, возвратиться.Давным-давно разорена квартираи может только Пушкин нас узнать.Совсем недавно шел я от вокзалаи засиделся в скверике квадратном,рассвет расправил серенькие шторкии показалось мне, что это вывыходите из низкой подворотнив своих болгарских и китайских платьяхсо школьными тетрадями в руках.Куда вы шли? К Таврической на башню,где некогда ужились вы, учитель,с чудовищем — оно лазурным мозгомкогда-нибудь нас снова ослепит.Но вы еще об этом не слыхали,а просто шли под утренним дымком.Я и себя увидел и… очнулся.Когда я говорю: Сорок четыре,я вспоминаю полосатые обои,я вспоминаю старую посуду,я вспоминаю добрую хозяйку,я вспоминаю все.Что думаете Вы о нас, учитель?Навстречу Вы приветливо кивалии пролеткультовцу и футуристу,а знали толк вы всех на свете лучше.Благожелательство не благодушье,ваш тайный яд никто не мог забыть.
* * *
В тот раз к приятелю я прибыл на побывкуна речку Мойку к самому истоку,где Новая Голландия стоит.Прошел я мимо арки Деламотаи вдруг на ум пришло такое мне:я никогда не проплывал под нею.А там краснели круглые строеньяи круговой их отражал канал.И показалось мне, что здесь граница,которую пройти не так-то просто.Вот здесь мы соберемся после жизни,а может проживем и после смерти,когда бы только лодку отыскать для переправы.Вы там уже, вы четверо в квартире сорок четыре?Ответьте!.. Не такие дураки.Но вести будут чаще, чаще, чаще…И все-таки я не о том совсем.Когда я говорю: Сорок четыре,то сводится все к непонятной фразе,которая давненько в ум запала —подслушал ли, придумал ли, запомнил — не знаю,но не дает она покоя мне.И потому твержу, твержу, твержу:«Вы умерли, а мы не умирали разве?»1993