Чтение онлайн

Обе сестры улыбаются несколько смущенно и снисходительно.

– Наш прадед со стороны отца,- говорят они мне,- автор известных сказок, переведенных на многие языки. Это Вильгельм Хауф, которого у вас, как мы слышали, называют не Хауф, а Гауф. Он был воспитателем другого нашего прадеда, Карла фон Хюгеля, и, по преданию, для него и сочинял эти сказки. Но, хотя перед фамилией Хауф и не стоит частичка фон, его имя, по-нашему, более знатно, нежели фон Хюгель.

Они полны воспоминаний о родителях, о бабушке Елизабет фон Кёниг, о родных.

Мы рассматриваем семейные альбомы: все фотографии подписаны и датированы. На стенах - виды замков Вартхаузен, Хохберг. Портрет Александры Михайловны Верещагиной в старости. На основании записных книжек бабушки они составили перечень всей русской родни Верещагиной, среди которой я нашел несколько мне неизвестных имен. Но главное - те портреты, о которых говорилось в письме. Ольга Николаевна торопит.

– Вот они!

В золоченой овальной рамке молодой круглолицый немец с серьезным лицом - муж Верещагиной барон фон Хюгель,- тот самый "Югельский барон", о котором, пародируя балладу о Смальгольмском бароне Вальтера Скотта в переводе Жуковского, Лермонтов в шутку писал:

До рассвета поднявшись, перо очинил

Знаменитый Югельский барон.

И кусал он, и рвал, и писал, и строчил

Письмецо к своей Сашеньке он...

В такой же золоченой овальной рамке под выпуклым стеклом старинный портрет - акварель с белилами на слоновой кости, в великолепной сохранности - Александра Михайловна Верещагина-Хюгель: лицо миловидное, умное, выразительное. Вот она, чудесная женщина, верный друг Лермонтова, раньше других разгадавшая в нем великий талант, его заботливая советчица, тонкая ценительница его поэзии, знаток его нежной и трудной души!

Оба портрета сделаны, очевидно, сразу же после второго венчания в русской православной церкви в Париже - венчание по лютеранским законам происходило в Берлине. Значит, это 1837 год. Портретам по сто тридцать лет!

– Мы привыкли видеть их с детства, когда впервые стали подниматься в наших кроватках,- говорит фройляйн Юлия Хауф.

– Так мало осталось от прошлого!
– продолжает фройляйн Регина.- Эти вещи нам бесконечно дороги.

"Они дороги, конечно, и в материальном своем выражении, - думаю я про себя.
– Несколько сот долларов, наверное. Надо попросить разрешения сделать цветные фото. А о покупке можно будет повести переговоры потом, через посольство, когда я вернусь в Москву и, показав фотографии в Министерстве культуры, поговорю обо всем".

– О, фотографии можно сделать цветные и очень хорошие!
– заверяет меня фройляйн Юлия.
– У нас есть знакомый фотограф. Он сделает очень точные копии. Только...

– Фотография потребует денег,- подсказывает наша посредница.-Это довольно дорого! Сколько?
– обращается она к сестрам.

– О, наверное, семьдесят марок. Огромная сумма! Но... Я выкладываю нужную сумму.

– Фотограф вернет все, до последнего пфеннига, сверх тарифа,- заверяет нас фройляйн Хауф.- Но, может быть, он должен выписать счет?..

– Да, счет нужен.

– Как неудачно! В воскресенье его ателье закрыто. Счет может быть выписан только завтра. Вам придется заехать снова.

– Вы не хотели бы купить эти портреты? Разве нет?
– спрашивает Ольга Николаевна, наша посредница.- Я могу поговорить с ними.

– Не надо,- отвечаю я ей,- Я обойдусь пока фотографиями, а позже решим.

– Я могу намекнуть! Это же будет лучше, чем фотографии.

– Надо подумать,- уклончиво отвечаю я eй. На следующий день мы снова встречаемся в прежнем составе в уютной комнатке гостеприимных сестер. Ольга Николаевна тоже здесь - на диванчике, на своем месте. Фотографии готовы. Выполнены отлично. И вставлены в такие же точно рамки. Я готовлюсь принять... Фройляйн Юлия откладывает их.

– Нет,- говорит она.- Мы раздумали. И совсем на другую тему:

– Вчера был незабываемый вечер!

– Мы ведь так мало видим людей,- добавляет фройляйн Регина.

– Четыре часа увлекательнейшей беседы. Столько интересного рассказала нам фрау Сомова. Она пояснила нам многое, о чем мы не знали. И господин Грищенко с его милой женой так были с нами любезны. И ваши рассказы, господин профессор, о Лермонтове, о нашей прабабке, о Москве того времени. И о современной столице.

– О! Мы находимся под большим впечатлением!
– вторит сестра.

– Ольга Николаевна намекнула нам, что вы можете приобрести портреты, которые вам так понравились. Нас это очень смутило...

Как назначить цену за то, что так дорого сердцу и памяти? Нет, есть вещи, за которые нельзя получать деньги. Это совесть. И то, что особенно дорого душе. Но мысль о том, что мы назначим цену, а она покажется вам слишком высокой и вы вынуждены будете назвать более скромную сумму и это смутит вас, опасение, что мы поставим вас в неловкое положение в благодарность за этот прекрасный вечер, окончательно убедили нас, что мы не должны продавать эти вещи! Мы дарим их вам! Передаем для Лермонтовского музея, который должен открыться в Москве, в доме, где Лермонтов так часто беседовал с нашей прабабкой. Вы говорили вчера, что в музее эти портреты будут видеть тысячи глаз, а мы - только две пожилых женщины. После нас это никому не будет ни интересно, ни дорого. Вы столько знаете про Верещагину, сколько даже мы не знаем о ней.

В вашей стране столько сделано для того, чтобы она заняла свое место в биографии Лермонтова, что ей, по существу, обеспечена ныне бессмертная жизнь. Пусть она вернется в Россию, откуда уехала сто тридцать лет назад. И пусть с ней отправится тот, ради кого она покинула Москву и друзей, потому что слишком любила. Конечно, нам грустно будет без этих портретов. Мы к ним так привыкли. Но мы оставим себе фотографии, а оригиналы вы увезете с собой. Не предлагайте нам денег, не нужно... Когда вы будете в Москве отдавать эти портреты в музей, скажите, что две обыкновенные немецкие женщины просят принять их в знак того, чтобы не было споров между нашими народами. И не было разногласий между нашими государствами. Возьмите!

– Как я завидую ей,- сказала Ольга Николаевна, улыбаясь, но взволнованная до глубины души.

– Завидуете? Кому?

– Верещагиной!

С благодарностью взял я эти золотые портреты и положил в свой портфель, впервые возымев к нему глубокое уважение.

– Счастливого пути этим картинкам, - с улыбкой говорили нам сестры Хауф, прощаясь.

В Бонне я показал подарок послу Семену Константиновичу Царапкину.

– Попросите Константина Александровича Федина, как главу Союза писателей,- посоветовал он мне,- и Екатерину Алексеевну Фурцеву попросите обратиться с письмами к сестрам Хауф. Вы перешлете их нам, а мы отправим в Штутгарт кого-нибудь из наших сотрудников, который им эти письма вручит в присутствии официальных лиц или даже, может быть, прессы. Надо оказать уважение: хорошие женщины!

По приезде в Москву, прежде чем отнести портреты в Литературный музей с условием о передаче их со временем в Музей Лермонтова, я записался на прием к министру культуры СССР.

– Разумеется, мы отправим письмо,- сказала Екатерина Алексеевна Фурцева, выслушав эту историю и очень довольная.- Но этого мало. Раз уж они отказались от денег, надо послать им подарков - побольше, поинтереснее!..

Чтобы выразить им признательность за щедрое приношение, за добрые чувства, которые они проявили по отношению к нашей стране. И Федина попросите подписать письмо с благодарностью. И не откладывать эту посылку надолго,- говорила она, обращаясь к одному из своих помощников.- Надо послать сейчас же, с группой Большого театра, которая едет на днях!