Чтение онлайн

Итак, пройдя через караулку и по длинному сводчатому проходу, мы вышли в ночь. Несколько человек впереди несли мощные фонари. Через внутренний двор и вниз по склону мы вышли из низкой арки на лежащую в низине дорогу, ту самую, которую я видел на бегу. Получив приказ удвоить темп, солдаты двинулись вперед быстрыми, пружинистыми шагами, больше похожими на бег. Удивительно, но я снова ощутил прилив сил — такова была разница между охотником и добычей.

Очень скоро мы вышли к низкому понтонному мосту через реку, очевидно, чуть выше по течению от того места, где я наткнулся на него. Похоже, что кто-то пытался его повредить, так как все веревки оказались перерезаны, а одна из цепей — разорвана. Я услышал, как офицер сказал комиссару:

— Мы успели вовремя! Еще несколько минут, и они бы разрушили мост. Вперед, быстрее!

Отряд перешел на бег, и вскоре мы снова оказались у понтона через извилистый поток. Приблизившись, мы услышали гулкие удары металла о металл — негодяи явно предприняли новую попытку разрушить мост. Прозвучала команда, и несколько человек подняли ружья.

— Огонь!

Прогремел залп. Послышался сдавленный крик, и темные фигуры бросились врассыпную. Увы, они все же успели повредить понтон — мы видели, как его дальний конец плывет вниз по течению. Прошел почти час, пока гвардейцы натянули новые веревки и восстановили мост до такого состояния, чтобы по нему можно было пройти.

Мы возобновили преследование. Все быстрее и быстрее, пока наконец отряд не подошел к знакомым мне мусорным курганам.

На том месте, где стояла хижина, еще тлели деревянные обломки, отбрасывая по сторонам красный свет, но большая часть пепелища уже остыла. Я узнал холм, на который взобрался, а в мелькающих искрах все еще блестели глаза крыс; казалось, они фосфоресцируют. Комиссар что-то сказал офицеру, потом крикнул:

— Стой!

Солдатам приказали окружить место и наблюдать, а потом мы начали исследовать руины. Комиссар лично поднимал обугленные доски и обломки, а солдаты собирали их и сваливали в кучи. Потом полицейский вдруг отпрянул, затем нагнулся и, распрямившись, подозвал меня:

— Смотрите!

Зрелище было ужасным: скелет, лежащий лицом вниз. Судя по очертаниям и состоянию костей, он принадлежал старухе. Между его ребрами торчал кинжал, похожий на сточенный нож мясника; длинное и узкое лезвие застряло в позвоночнике.

— Посмотрите, — обратился комиссар к офицеру и ко мне, вынимая свою записную книжку, — женщина, судя по всему, упала на собственный нож. Крыс здесь множество — видите их глаза, сверкающие в этой груде костей? — и времени они зря не теряли! — тут я содрогнулся, так как комиссар положил ладонь на скелет. — Кости все еще теплые.

Больше никого поблизости видно не было — ни живого, ни мертвого. Снова построившись, солдаты двинулись дальше, и вскоре мы подошли к лачуге, сделанной из старого шкафа. Пять из шести отсеков занимали старики — угрюмые, седые, с худыми, морщинистыми, бронзовыми от загара лицами и белыми усами. Они спали так крепко, что их не разбудил даже яркий свет фонарей. Офицер рявкнул, и в одно мгновение все они вскочили на ноги и вытянулись перед нами по стойке «смирно».

— Что вы здесь делаете?

— Спим, — последовал ответ.

— Где другие тряпичники? — спросил комиссар.

— Ушли на работу.

— А вы?

— Мы в карауле!

— Peste![278] — мрачно рассмеялся офицер и по очереди посмотрел в лицо каждого из стариков, а потом прибавил с холодной, намеренной жесткостью: — Спите на дежурстве! Разве так ведет себя старая гвардия? Стоит ли удивляться Ватерлоо!

При свете фонаря я увидел, как суровые лица стариков смертельно побледнели, и чуть не содрогнулся при виде выражения их глаз, когда в ответ на мрачную шутку офицера раздался смех солдат.

В тот момент я почувствовал, что в какой-то мере отомщен.

В какое-то мгновение казалось, что старики сейчас бросятся на насмешника, но годы жизни не прошли для них даром, и они не двинулись с места.

— Вас всего пятеро, — заметил комиссар, — где же шестой?

В ответ раздался мрачный смех.

— Он там! — один из стариков показал на дно гардероба. — Умер вчера ночью. От него немного осталось. Крысы — шустрые могильщики!

Комиссар нагнулся и заглянул внутрь. Потом обернулся к офицеру и хладнокровно произнес:

— Мы можем возвращаться. Здесь уже нет никаких следов; невозможно доказать, что это именно тот человек, которого ранили пули ваших солдат! Возможно, они его убили, чтобы замести следы. Смотрите! — Он снова наклонился и положил руку на скелет. — Крысы и впрямь работают быстро, а их здесь много. Кости теплые!

Я содрогнулся, как и многие другие вокруг меня.

— Стройся! — скомандовал офицер, и, выстроившись в колонну, с фонарями впереди и с ветеранами в наручниках в середине, мы промаршировали между кучами мусора и повернули обратно к Бисетру.

* * *

Мой испытательный срок уже давно закончился, и Элис стала моей женой. Но когда я вспоминаю те двенадцать месяцев испытания, в моей памяти ярче всего всплывает случай, связанный с посещением Города отбросов.

Сон о красных руках

Первое мнение, которое мне высказали о Джейкобе Сетле, сводилось к простому описанию: «Он унылый парень». В этом определении, едином для всех, кто работал вместе с Сетлом, чувствовались скорее легкое снисхождение и отсутствие позитивных чувств, чем окончательное мнение, которое определяет отношение к человеку со стороны общества. И все-таки оно как-то не вязалось с его внешностью, что подсознательно наводило меня на размышления. Постепенно, когда я познакомился лучше с этим местом и с рабочими, у меня появился особый интерес к Джейкобу. Я обнаружил, что он всегда был склонен проявить доброту, если это не требовало денежных затрат, превосходящих его скромные средства, зато ее проявления были разнообразными. Он демонстрировал предупредительность, терпимость и самоограничение, а эти качества являются истинным милосердием в нашей жизни. Женщины и дети инстинктивно ему доверяли, но, как ни странно, он их сторонился, за исключением тех случаев, когда те болели; тогда он робко и стеснительно приходил на помощь, если имел такую возможность. Он вел уединенную жизнь, сам занимался хозяйством в крохотном домике на самом краю вересковой пустоши, больше похожем на лачугу и состоявшем из одной комнаты. Существование этого человека казалось таким печальным и одиноким, что мне захотелось его развеселить. Вскоре для этого выпал удобный случай: мы оба дежурили у постели ребенка, которого я случайно ранил, и я предложил Джейкобу взять почитать одну из книг. Он с радостью принял предложение, и, когда мы расстались в серых рассветных сумерках, я чувствовал, что между нами возникло некоторое взаимное доверие.

С чужими книгами Джейкоб Сетл обращался очень аккуратно и возвращал их точно в срок, так что со временем мы стали друзьями. Раз или два по воскресеньям я пересекал вересковую пустошь и заходил к нему, но во время таких визитов Джейкоб бывал таким застенчивым и смущенным, что я чувствовал себя неловко. А сам он ни при каких обстоятельствах ко мне не заходил.

Однажды, ближе к вечеру воскресенья, я возвращался после долгой прогулки по болотам и, когда проходил мимо домика Сетла, остановился у его двери, чтобы поздороваться. Так как дверь была закрыта, я подумал, что хозяина нет дома, и просто постучал для проформы или по привычке, не ожидая ответа. К моему удивлению, я услышал внутри слабый голос, хоть и не разобрал слов. Я тут же вошел и нашел Джейкоба лежащим на кровати полуодетым и бледным, как смерть. Пот градом катился по его лицу, а руки бессознательно сжимали простыни; так тонущий человек хватается за все, что подвернется под руку. Когда я вошел, Джейкоб приподнялся с диким, затравленным выражением на лице. Глаза бедняги были широко раскрыты и неподвижны, как будто ему явилось нечто ужасное, но когда он меня узнал, то снова опустился на кушетку со сдавленным стоном облегчения и опустил веки. Я постоял рядом минуту или две, пока он переводил дух. Потом Джейкоб открыл глаза и посмотрел на меня, но с таким горестным отчаянием, что даже я, человек бывалый, предпочел бы увидеть скорее неподвижный, полный ужаса взгляд. Я сел рядом с ним и справился о его здоровье. Джейкоб ответил не сразу, только сказал, что не болен; но затем, пристально посмотрев на меня, приподнялся на локте и произнес:

— Премного вам благодарен, сэр, но я лишь говорю вам правду. Я не болен в том смысле, который обычно вкладывают в это слово, хотя, видит Бог, случившееся со мной хуже всех известных врачам болезней. Я расскажу вам все, ведь вы так добры, но надеюсь, что вы не передадите услышанное здесь ни одной живой душе, так как это может принести мне гораздо больше неприятностей. Меня преследует дурной сон.

— Дурной сон? — воскликнул я, надеясь его развеселить. — Но с рассветом — или с пробуждением — сны исчезают без следа!