Чтение онлайн

Душевно полны и с карманом пустым...

А посему однажды один из братьев,

что трудится в семь потов для грядущего царства,

лежит в лихорадке и провидит в бреду

лихорадочное видение:

на рынке на иерусалимском

прохаживается толстый филистимлянин

за прилавком,

и справа от него — череп,

и слева от него — копье,

и он расхваливает свой товар в голос,

припевая гортанно и в нос

— Голова Бар-Гиоры и копье его на продажу

с частью груди его с двух сторон Иордана.

И много евреев на рынке,

но покупателей нет...

Перевод Е. Бауха

С того вечера — пожара, удесятеренного закатом

Солнца мира и нашего царства, что было крылато,

Когда Титу светилось зарей пламя нашего в мире заката

И стоял рядом с ним полководец-изменник-коэн из Йодфаты, —

Берега на земле этой скорбны, и нет больше в мире печали,

Чем эта, что морю подобна, несет в себе скорбь с изначалий,

Ибо все скорби слились и смешались в ней вместе,

Те что были и будут еще: до предела страданий, и гнева, и мести,

Потому незнакомые никому здесь земля и небо,

Не ревет олень, как ревел; запустело здесь, глухо и немо,

Лишь кровавый колодец здесь — на весь свет белый,

И журавлем колодцу тому — каждое тело.

 Перевод Е. Бауха

* * *

Человек глубоко уходит корнями во время,

Повелевает морем и сушей,

Огненный факел несет не как бремя, —

Как идею, острую, словно меч,

Просекая линии к звездам.

Но есть некий час под небом,

Под вечер —

Человек вырывается из всяческих рамок,

Достаточно ему сказать слова устаревшие,

Мягкие:

— В этот вечер так мне тоскливо, Господи!

(И в тоске этой тяга — пойти,

Отыскать в полночь гадалку,

Показать ей линии на ладони.)

Человек, хотя он и из цельного слитка металла.

Отлитого с избытком из вожделений и желаний.

И гордится трудом своих рук

Среди шума и суеты,

В уголках души своей бедной

Хранит желанье коснуться души другой,

Переброситься словом, услышать слово:

Так жаждущий жаждет глотка воды живой.

Человек глубоко уходит корнями во время,

И поток его жизни стремится в дали,

И топор его рубит дорогу в завтра,

Но — первобытный полюс скорби под его ногой,

Волосатый, багровый, нагой;

Нет на полюсе зелени; полюс — причал.

Готов он рычать: Го-спо-оди!

Как когда-то рычал.

 Перевод Е. Бауха

* * *

Ломаный грош вам, философы вечности

жизни духа после кончины...

Ломаный грош вам за ваши морщины.

Выбираю плоть страждущую

во имя ногтя пальца моего, что так обычен

и мне симпатичен.

Выбираю наслаждение, что просто и бело:

надеваю свежую рубаху на тело,

что тонуло и вышло из всех вод земли, —

чтобы не быть космической частью в пыли...

Ломаный грош вам за пыль в глаз на тризне!

Я знаю тайну печали, поверьте,

и смысл упрямства — оси нашей жизни, —

в преодолении смерти.

1928

Перевод Е. Бауха

Вариант перевода

* * *

Ломаный грош вам, философы вечной

жизни духа после кончины...

Ломаный грош вам за ваши морщины.

А я выбираю быть плотью страждущей

во имя ногтя пальца моего, что так обычен

и мне симпатичен.

Я выбираю наслаждение, что просто и бело:

на омытое водою, свежее тело

надевать белую рубаху —

не хочу быть космосом и лежать во прахе.

Ломаный грош вам за речи прекраснодушные!

Я знаю: тайна всех наших печалей

и всех наших деяний ослушных —

в том, что жизнь обречена смерти.

1928

Перевод Е. Бауха

Время сбора, время хора, время ора —

Колобродят колокола на высотах,

Собирая стада Твои, Господи, в Твои соты...

Вот речка детства и юности моей — струй мельканье:

В них — рыбы к субботе моей, облаков чистейшие ткани.

Стрекотанье цикад, травы в росах, древесные тени:

Вишен, яблок и груш сочность, сладость и мленье...

Больно мне, ведь давно я здесь не был, и свет тот погас,

Не пивал эти воды, чистейшие, словно слезы из глаз.

Что вернулись взглянуть на места эти, память храня

Может, мама взойдет в тихой святости и поцелует меня

В медно-медовом золоте дня...