Чтение онлайн

– Я поняла, - отвечаю, не дав ей договорить, потому что все и так понятно.

Забираю у нее тарелку и выбрасываю остатки еды в мусор, а тарелку кладу в раковину.

– Вы злитесь?
– в страхе спрашивает Карина.

Она уже привыкла, что вызывает злость и раздражение матери по любому поводу. И того же ожидает от других взрослых.

– А разве похоже, что я злюсь?
– мягко улыбаюсь и сама же отвечаю на свой вопрос: - Нет, Карин, я совершенно не злюсь. Я тоже иногда не доедаю то, что положила себе. Если остается немного, то выкидываю.

– А если много?

– А если много, то можно просто убрать еду в холодильник и доесть, когда снова проголодаешься, - пожимаю я плечами.

У меня ведь было точно так же, как и у Карины, только на фоне остальных проблем из детства я совершенно об этом забыла. Мать варила просто ужасную еду, почти несъедобную, потому что готовила из всего самого дешевого: овощные супы с горелой поджаркой на воде, или же на бульоне из куриных лапок, вареная рыба с овсяной кашей…

Не знаю, было ли дело только в нехватке денег на нормальные продукты, или мама даже не старалась… Но еда почти всегда была ужасной, и раз в день меня обязательно заставляли есть.

Я пихала все это в себя со слезами, пока мать сидела над душой в обнимку со стаканом. А если говорила, что больше не могу, то получала таких подзатыльников, что желание сказать такое снова у меня пропадало надолго. Проще было давиться паршивой едой, чем терпеть очередные побои и крики о том, какая я неблагодарная дрянь.

– А когда дядя Леша отвезет меня домой?
– Карина вырывает меня из очередных детских воспоминаний и ставит своим вопросом в тупик.

– А что он сам тебе сказал об этом?

– Сказал, что мне лучше будет жить с ним, - пожимает плечами, берет со стола салфетку и вытирает хлюпающий нос.

– Но ты хочешь вернуться к маме, - вздыхаю я, потому что это вполне очевидно.

Ни один маленький ребенок не променяет родную маму, даже самую грубую и жестокую, на кого-то чужого. В столь раннем возрасте дети все равно ощущают огромную привязанность к родителям, даже если испытывают перед ними страх.

– Я… Я не знаю, - с дрожащим подбородком выдавливает из себя Карина и заходится плачем.

– Не нужно плакать, пожалуйста, - теперь я чувствую себя виноватой, это ведь я напомнила ей про маму.
– Ты немного поживешь с дядей Лешей, а потом сможешь вернуться к маме.

– Правда?
– всхлипывает девочка, размазывая слезы по грязному личику.

– Да, - киваю, хотя, вполне возможно, даю ей ложную надежду.
– Твоей маме немного нездоровится, поэтому ей придется какое-то время побыть в больнице.

– А разве она болеет?
– хмурится Карина.

– Не переживай, это несерьезная болезнь и незаразная, но ее обязательно нужно лечить, - успокаиваю девочку.
– Она будет пить разные витамины, а еще с ней поработают разные врачи, чтобы она стала спокойнее и добрее.

Карина уже не плачет. Просто глядит на меня огромными карими глазами и осторожно спрашивает:

– А после того как ее вылечат, она больше не будет меня бить?

– Не будет, - отвечаю я и отвожу взгляд, поджимая губы.

И зачем я взяла на себя такую ответственность? Пообещала то, что от меня вообще не зависит.

Но что мне еще оставалось делать? Девочка напугана, потеряна. И ее нужно хоть как-то успокоить.

Но теперь я, действительно, опасаюсь, что могла дать Карине ложную надежду. Невозможно ведь знать наверняка, вылечат ли ее маму от зависимости, да и согласится ли она вообще лечиться.

А даже если гипотетически предположить, что у нее хватит силы воли и желания вести трезвый образ жизни, то это совсем не гарантирует того, что в дальнейшем она перестанет жестоко обращаться со своей дочерью.

Да, это самый сложный путь, гарантий на положительный исход нет совершенно. И, конечно, гораздо проще было бы лишить мать-алкоголичку родительских прав и пристроить ребенка в хорошую семью, или же доверить ее воспитание родному отцу.

Вот только для самой Карины будет гораздо лучше, если она сможет вернуться к здоровой и уравновешенной маме. И именно ради ее счастливого будущего стоит попытаться вернуть горе-мамашу к нормальной жизни.

Бесит, что я вообще об этом думаю и беспокоюсь. Это не моя зона ответственности. Мне должно быть вообще глубоко плевать!

Но я не могу абстрагироваться, не могу оставаться в стороне. Потому что до безумия волнуюсь за несчастную девочку, ставшей заложником всей этой ситуации, как и я сама.

– Карин, а у тебя же сегодня день рождения?
– пытаюсь свернуть на другую тему и отвлечь девочку.

Она кивает в ответ и слабо улыбается.

– Тогда и выглядеть ты должна по-праздничному. Давай я постираю твою одежду, а ты пока помоешься. Ты ведь сможешь помыться сама?

Снова кивает.

– Отлично. Тогда идем в ванную.

Но только я успеваю это произнести, как звонит мой мобильный.

– Подожди меня. Я отвечу на звонок, и пойдем, - тараторю я и поднимаю трубку.
– Слушаю.

– Екатерина Сергеевна, добрый день, - произносит девушка.
– Вы записаны сегодня на УЗИ…

– Да-да, - перерываю ее.
– Извините, не успела вам позвонить, но у меня возникли кое-какие трудности, и я не смогу сегодня прийти. Можно перенести на другой день.

– Да, конечно. Послезавтра в двенадцать тридцать вас устроит?
– предлагает администратор клиники.

– Да, мне подходит, спасибо. Я приду обязательно.

– Хорошо, Екатерина Сергеевна. Всего вам доброго!

Откладываю телефон на стол и едва не скулю.

Какой-то кошмар. Как же все это невовремя! За что мне вообще все это?

Медленно выдыхаю, беру себя в руки и с натянутой улыбкой поворачиваюсь к Карине:

– Ну что, идем мыться?

Карина соскакивает со стула, подходит ко мне и нерешительно касается своей ладошкой моей руки. А меня от ее прикосновения будто током прошибает.

Перебарываю в себе желание отдернуть руку, которое мне диктует здравый рассудок, и осторожно стискиваю ее ладонь в своей. Завожу Карину в ванную комнату и открываю дверцы душевой.

– В фиолетовой бутылочке гель для тела, а в белой - шампунь, - поясняю я, снимая средства с полочки, потому что Карине туда не дотянуться.

Включаю теплую воду, чтобы прогрелась плитка в душевой, а затем открываю шкафчик и достаю оттуда новую мочалку.

– Одежду в стиральную машинку?
– спрашивает Карина.