Чтение онлайн

Не сейчас ли лучшее время, чтобы вспомнить, наконец, о своих желаниях?

– Пойду, Денис.

Я поспешно и едва ли не вприпрыжку иду за Царёвым, а когда уже встаю перед дверью операционной, мысли невольно утекают к Саяну.

Но внутри всё равно что-то подтачивает меня, снова и снова возвращая сердцем к мужу. Как ни крути, а он моя первая любовь.

Сама мысль о том, что сейчас происходит в кабинете у Саяна, невыносимо терзает. Меня сильно беспокоит его опьянение, ведь он остался наедине с Ермолаевой, но когда дверь в операционную открывается, и я вхожу внутрь, выбрасываю все посторонние и лишние мысли из головы.

Разберусь со всем после операции.

– Девочка, три четыреста, девять по Апгар, – слышу я спустя минут десять, а сама не поворачиваю головы, внимательно наблюдаю за тем, как Царёв профессионально ушивает ткани и комментирует для меня каждое действие.

В этот момент я ощущаю себя чуть ли не студенткой-практиканткой, и это чувство мне неожиданно нравится.

– Ну что, мамочка, готовы? – улыбается довольно Царёв, закончив ушивать роженицу.

Не во всех клиниках практикуется контакт с ребенком сразу после родов, так называемый “кожа к коже”, но в нашей это уже не редкость.

Он помогает новорожденному регулировать температуру тела, стабилизировать сердечный ритм, давление, пульс, способствует установлению крепкой эмоциональной связи между матерью и ребенком.

Новорожденная девочка хнычет, суча ножками, пока медсестра берет ее на руки и несет к матери. Кладет затем бережно на грудь и стоит рядом, готовая в любой момент подхватить ее обратно.

– Такая крошечная, – шепчет Феофанова дрожащим голосом. – Малышка моя, мама тебя так любит.

Она излучает столько тепла, а я как будто впервые наблюдаю за мамой и ребенком.

Девочка, услышав ласковый и любящий голос матери, замолкает, и я на секунду отворачиваюсь, поймав себя на мысли, что завидую Феофановой.

Нет, я и раньше мечтала когда-нибудь и самой стать матерью, но сегодня всё это ощущается куда острее и больнее.

Словно мне дают под дых, лишая воздуха, а я барахтаюсь, не в силах себе помочь.

Внутри я плачу, а на лице при этом ни одной слезинки. Удивительно…

– С боевым крещением, Грачёва, – ухмыляется Денис, когда мы выходим из операционной, оставляя дальнейшую работу медперсоналу.

Грачёва…

Я настолько привыкла к фамилии мужа, что сроднилась с ней, а сейчас вдруг, когда слышу к себе это обращение, цепенею.

Собственные руки при этом трясутся, в голове пустота, так что привожу себя в порядок после операции я машинально.

– Скажешь тоже, – фыркаю я слегка безэмоционально, а сама прикидываю, успею ли принять душ до того, как Феофанову переведут в палату для наблюдения.

– Я тебе так скажу. Сделал дело – доводи его до конца. Так что Феофанова на ближайшие часы твоя.

Я едва сдерживаю улыбку, увидев, как хитро блестят глаза Царёва.

– Если будут осложнения, зови меня.

– Настолько сомневаешься в моей квалификации? – вздергиваю я бровь и возмущенно смотрю на него.

– Пришла в себя, наконец? По первости всегда так, под впечатлением, – ухмыляется Денис и заканчивает с мытьем рук и дезинфекцией первым.

Я же благодарно смотрю на него снизу вверх, догадавшись, что он просто хотел меня расшевелить.

Избавляюсь от операционного халата и перчаток, а уже после присоединяюсь к быстро управившемуся Царёву и выхожу к мужу пациентки.

– Переведем вашу жену в палату интенсивной терапии и будем наблюдать за ее состоянием, – слышу как сквозь вату слова Дениса.

– Как она? Когда я смогу навестить ее? Их? – выдыхает отец семейства, Андрей Феофанов, и проводит рукой по гладкой лысине.

Мужчина он довольно крупный, и первое кесарево его жене, насколько помню, делали из-за узкого таза.

Глаза у него на мокром месте, лицо красное, и о жене он беспокоится с таким трепетом, что у меня сердце колет.

Сколько таких счастливых семей я пропустила через себя – не счесть. Но каждый раз, как по новой.

В этот момент Царёву поступает звонок, и я его заменяю, поясняя Феофанову процедуры.

– Первые два-три часа ваша жена будет находиться под строгим наблюдением. Зависит от того, в каком она будет состоянии, это может занять и до шести часов.

Мужчина мрачнеет, но я пока не могу его обнадежить.

– Мы должны убедиться, что не откроется повторное кровотечение и нет признаков осложнений.

Он даже вздрагивает, и я опасаюсь, что упадет в обморок прямо в коридоре. Судорожно ищу глазами санитаров на всякий случай, но Феофанов опирается рукой о стену и остается на ногах.

– Какого рода осложнений? – хрипит, отчего его бледность остро бросается в глаза.

– Инфекции, тромбоз, – уклончиво отвечаю я, не вдаваясь в подробности. Вон как его шатает даже от моих ответов, не стоит добавлять ему больше стресса.

– Если всё будет в порядке, мы переведем ее в послеродовую палату. Пока можете отправиться домой, я попрошу медсестру, чтобы связалась с вами, как только вашу жену можно будет навестить.

– А ребенок?

– Девять по Апгар, боевая у вас девочка, – улыбаюсь я, не сдержавшись. – Как только неонатолог закончит осмотр, вы сможете глянуть на дочку через стекло.

Феофанов приободряется, а вот я чувствую себя вымотанной и выжатой, как лимон. Быстро принимаю душ, смывая с себя усталость, переодеваюсь и накидываю на себя новый чистый халат.

У Феофановой осложнений пока, к счастью, не наблюдается, и на меня наваливается послеоперационная апатия.

Я держалась в тонусе, так как на мне лежит ответственность, которая для меня не пустой звук, а когда опасность, на мой взгляд, отступает, приходит откат.

Мысли снова возвращаются в реальность, и я волей-неволей думаю о муже и Ермолаевой.

Как только представляется возможность, иду обратно в кабинет мужа, но секретаря его на месте нет.

Заношу руку, чтобы по привычке постучать, но в последний момент передумываю и давлю на ручку.