Изменник
Шрифт:
Галанин побледнел, приложил руку к пилотке: «Я прошу вас меня не оскорблять! Я не бык! а солдат германской армии! и требую уважения к моему мундиру, такого же уважения, какое я имею к вашему! Понятно?» Меер задохнулся от удивления: «Вы! как вы смеете! Вашего начальника учить? Да вы знаете!» Подскочив к Галанину, он потряс перед его носом своим волосатым кулаком.
Галанин спокойно выпрямился; лицо его исказилось в неприятную гримасу: «Уважать немецкого солдата должен каждый его начальник! Так говорит наш фюрер! И сегодня же я буду на вас жаловаться капитану Року, если вы не возьмете себя в руки!» Повернувшись спиной к Мееру, взял за руку испуганного Мерша: «Идем! Через час я должен привести себя в порядок и быть готовым к службе!»
Они уже вышли за ворота, когда Меер пришел, наконец, в себя и бросился к крыльцу самого большого деревянного дома, через открытый окна которого были видны сидящие за столами писаря, которые все видели и слышали, как, махая перед собой бумагой Галанина, Меер кричал: «Вот ты какой! Меня пугать! меня фельдфебеля Меера! Да я! тебе голову оторву!» Меер побежал к другому меньшему дому, где жил капитан Рок. Он сказал Галанину неправду, — Рок не спал со вчерашнего дня и кутил в обществе трех русских девушек, работающих на кухне и двух жандармских унтер офицеров, в прошлом известных крупных землевладельцев из Восточной Пруссии, людей умевших и любивших развлекаться. Они устроили нечто вроде афинской ночи, сидели в одном белье за большим столом, на котором красивые полуголые пьяные девушки танцевали что-то под хриплые звуки граммофона. Сам Рок был тоже из Восточной Пруссии, той части Германии, которая дала ей самых знаменитых и славных воинов и администраторов…
Молодой и красивый с лицом настоящего арийца, светловолосый со стальными глазами, с прямым носом и тонкими хищными губами, он походил на древнего немецкого бога, которому все разрешено. Если бы Ницше был художником, он написал бы портрет своего сверхчеловека, взяв моделью Рока. Рок вернулся несколько дней тому назад из карательной экспедиции… она была удачной: удалось разбить и прогнать далеко к фронту партизанские банды, сжечь и сравнять с землей целый район. Население было частью уничтожено, оставшихся в живых прогнали вслед бегущим партизанам, на верную голодную смерть в осеннем лесу. Солдаты, которые были в его распоряжении, эти «русские свиньи» дрались все-таки плохо и вот почему партизанам удалось оторваться от преследователей и скрыться; спасли положение, как всегда несколько рот немецких солдат, понесших потери. Но все-таки Рок был доволен. В особенности неповторимым ночным фейерверком, который он устроил, сжигая ряд колхозов, на улицах которых валялись трупы русских женщин и детей, — мужчины ушли с партизанами! Можно эту победу отпраздновать с красивыми русскими «кобылами» и двумя приятелями, соседями по имениям, фон Кнабе и фон Визе. Они веселились допоздна. Отдохнув пару часов, Рок, на заре поднял на ноги своих собутыльников и продолжал с закрытыми ставнями кутеж.
Удивился и рассердился, когда Меер, вдруг, решил нарушить празднество. Накинув мундир с колодкой орденов прямо на кальсоны, вышел в соседнюю комнату, сел за письменный стол и, мрачно выслушав Меера, прочел сопроводительное письмо Галанина, за подписью Аккермана и пожал плечами: «Не понимаю, Меер, почему вы меня беспокоите? Случай самый обыкновенный и, к несчастью, довольно частый: разжалованный офицер! Назначьте его пока в помощь Перзеку! а дальше видно будет! Что у вас нового? Есть новые арестованные?» — «Шесть человек! со старыми получается двадцать восемь! Все на чердаке и ждут ваших распоряжений!» — «28! браво, Меер! позабавимся сегодня после обеда! помаршируем! А пока можете идти… Что еще?» -
«Господин капитан! этот Галанин! он сразу внес в наш батальон струю какой то анархии! В моем присутствии обратился с рапортом к этой свинье Воробьеву! Когда я ему сделал замечание, дерзко ответил, что считает правильным рапортовать русскому офицеру, который старше! старше меня! по чину! Потом… я его назвал, шутя, быком! он начал на меня кричать! заявил, что будет на меня вам жаловаться! сослался на нашего фюрера!» — «Все это чепуха! вы прекрасно знаете, Меер, что я вас ценю и уважаю, а не его жалобы, но, ради Бога, будьте с ним осторожны: есть несколько фраз в письме генерала, которые мне не нравятся, — как будто он стоит за Галанина! Относительно анархии, мне кажется, что вы преувеличиваете! Галанин попал в первый раз в Восточный батальон и, естественно, не в курсе дела! допускает ошибки! Но если он будет чудить, я его сам поставлю на место! сегодня же! не бойтесь! и идите! не мешайте нам… отдыхать!»
Галанин морщился, устраиваясь на своей новой квартире: это была большая грязноватая комната с двумя рядами двухэтажных деревянных кроватей; кроме Мерша там спали еще два писаря, сейчас находившиеся в канцелярии; кровати были покрыты грубыми солдатскими одеялами без простынь, большой грязный стол, несколько табуреток, на обоях, запачканных клопами, голые женщины из немецких иллюстрированных журналов, в углу ведра с мутной водой, мутное зеркало, карабины и патронташи, газовые маски и шлемы; неприятный запах нечистой солдатской казармы. Суетливый Мерш объяснял, посматривая на сердитого гостя: «Вот так и живем… если бы не партизаны, было бы совсем хорошо! Питание замечательное! Сами увидите! Русские едят особо из своего котла, просто и сытно! У нас своя столовая и едим мы, как русские князья! В этом отношении Меер — золото! Вы напрасно его рассердили! И имейте в виду, что здесь в батальоне он всем управляет, а Рок только командует в боях! Вот почему надо вам помириться с Меером, иначе вы пропадете! Хотя после того что у вас с ним получилось…»
Галанин, слушая его болтовню, побрился и вымылся до пояса; сняв сапоги, вымыл ноги, вычистил мундир и, почувствовав себя бодрым и свежим, перекинул на плечо карабин, в сопровождении Мерша вышел на улицу, где сразу столкнулся снова с Воробьевым, тщательно ему козырнул и посмотрел сумрачно на Мерша: «Мерш! я приехал из штаба армии, там я пробыл неделю и много узнал относительно этих Восточных батальонов! Кроме того говорил по этому поводу с генералом Аккерманом! И знаете, что я вам скажу? Ваш Меер идиот! и вы напрасно его слушаете! Там наверху ветер дует совсем в другую сторону! Советую, пока не поздно, делать то, что и я! Иначе вы и все мы сломаем нашу шею! вместе с Меером! Ясно?» Мерш с изумлением открыл рот, улыбнулся, думая, что Галанин шутит, но увидев, что Галанин козырнул на этот раз русскому фельдфебелю, заметил, вдруг, на его груди железный крест, встревожился и машинально отдал честь русскому — этому оборванцу — этой свинье, который еще вчера первый козырял ему, немецкому ефрейтору!
В канцелярии штаба Галанин сразу попал в ведение своего непосредственного начальства, унтер офицера Перзека, который исполнял одновременно обязанности переводчика и помощника Меера… Был уже пожилой человек, с толстыми плотоядными губами и длинными ушами, сидел за отдельным столом у дверей, ловко и быстро стучал на машинке, одновременно следил за работой писарей, — их было пять человек, безличных и серых с лицами, похожими на бледные пятна, быстро забывающиеся.
Перзек, увидев вошедшего Галанина, поманил его пальцем: «А, вот и вы! новый переводчик Галанин! По приказу Меера, вы поступаете в мое распоряжение, но на пару дней, потому что я не нуждаюсь в помощнике и со своей работой справляюсь прекрасно! Садитесь! Вот вам письма русским. У меня не было времени их проверить; займитесь ими и, если, найдете что-нибудь подозрительное, сообщите мне. Я сам решу как поступить: уничтожить письмо или дать делу ход, наказав виновного! Вы поняли? Гут! приступайте к работе!»
Галанин посмотрел на гору писем, со вздохом приступил к чтению, читал их сначала рассеянно, потом увлекся. С улыбкой пробегал незатейливые однообразные писания жен, невест и родителей русских солдат, более внимательно прочел несколько писем адресованных офицерам, над некоторыми задумался, стараясь понять иносказательный смысл передаваемых сообщений. Читал быстро, докладывать Перзеку было нечего, гора прочитанных писем росла, — однообразная работа, которая позволяла ему следить за жизнью канцелярии.
В то время как писаря сосредоточенно что-то считали, рылись в бумагах и щелкали на пишущих машинках, Перзек вел работу по обслуживанию быта батальона. Непрерывно к нему приходили немецкие и русские солдаты. Немцы с жалобами на русских, русские — на немцев! Перзек решал все не задумываясь, неизменно правы были немцы, виноваты русские. В то время как немцы, одетые в новенькое обмундирование, довольные, щелкали каблуками блестящих сапог и исчезали за дверью, русские в старых залатанных немецких мундирах, в рваных ботинках не торопились уходить, старались доказать Перзеку свою правоту! Объяснялись с Перзеком на ломанном немецком языке, прибегая в трудных местах к мимике и жестам. Перзек их нетерпеливо выслушивал, неизменно повторял одну и ту же фразу: «Пошоль вон! Раус!» Иногда добавлял что-то на каком-то непонятном для Галанина языке, чешском или польском.
Русские солдаты втягивали голову в плечи, с ненавистью смотрели на Перзека, выходя, изо всех сил хлопали дверью! Перзек укоризненно смотрел на дребезжащую дверь, кричал на чистом немецком языке: «Русская свинья, я покажу тебе как хлопать дверьми! Пауль, отметьте у себя этого Степанова. На десять дней строгого ареста за допущенную дерзость в отношении немецких солдат!» Галанин переставал заниматься чтением писем, видел довольные лица немецких писарей, торжествующую улыбку Перзека, с изумлением слушал: докладывал на этот раз немецкий унтер офицер с завитыми волосами и розовым мальчишеским лицом: «Это уж слишком! сейчас ко мне пришла целая толпа русских солдат, требуют новое обмундирование… нарочно порвали на себе штаны. Я потребовал, что бы они разошлись, а они не подчиняются и кричат. Г. Перзек, я не могу больше здесь служить, — прошу о переводе меня в немецкую часть».