Изменник
Шрифт:
Галанин с открытым ртом смотрел на Жукова: «Слушайте, Степан, неужели это все правда!?»
— «Вот чтоб мне на месте сдохнуть! Все правда!» — «Так это же черт знает что! Я не понимаю вас! Вы видите перед собой человека, допившегося до скотства, и вместо того, чтобы его удержать, вы еще потакаете, этому шуту гороховому! Кто же будет платить армянину? Вы говорите шестьдесят два человека! Вы знаете чем это пахнет!» — «Неужели вы не помните и этого? Как вы ему под ноги швырнули золотые рубли? он бросился на пол, как гад, за ними ползал, но Шурочка отняла и все взяла в свои руки! Заплатила ему ровно столько, сколько полагается! а вот сдачи!» Галанин тупо смотрел на золотые четыре десятирублевки, вдруг вспомнил, как он роясь в чемодане, захваченном у партизан, нашел там мешочек с сорока золотыми монетами и положил их себе в карман, оставив Фридену немецкие марки! Дело было не так плохо; заглянув в свою полевую сумку, нашел там еще пятнадцать монет.; Довольный улыбнулся. «Ага! теперь начинаю кое-что вспоминать! Возьмите себе эти сорок рублей! все равно, если бы не она, не было бы ничего! Ну, что-же! раз я пригласил гостей, нужно идти до конца. А что это за немцы у вас?» -
«Да вот уже второй раз за вами приходят! Эти ничего вежливые, один из них немного по-русски понимает, говорит что ихний Фриден очень за вас беспокоится! у них ведь строго, чуть стемнело, все за проволоку! до утра, боятся сволочи, нас! Они теперь с бричкой приехали, увезти вас хотят!» Галанин небрежно махнул рукой: «Увезти? Посмотрим! Нет, Степан, эту ноченьку последнюю, погуляю с вами! у меня такое чувство, что никогда больше я здесь не буду, хочу чтобы меня не забыли здесь! до смерти!»
Объяснение с немцами было короткое! Ефрейтор Буле со своим переводчиком Моделей, знал с кем имеет дело, стал смирно, стукнув каблуками, рапортовал: «Господин лейтенант, простите, оберлейтенант, по приказу фельдфебеля Фридена, вступаем в ваше распоряжение, господин Фриден нам по секрету сказал все! Да, если бы и не сказал! разве я не помню вас в бою! сразу видно старого боевого офицера!» Галанин устало махнул рукой, окончательно отказался стараться понять что-нибудь в этом сумасшедшем городе! коротко приказал: «Хорошо! раз мое инкогнито открыто, не буду спорить! Едем!» В то время как Буле заняв место кучера старался повернуть лошадей к комендатуре, кричал: «Куда? никаких комендатур! слушать мои приказания! На базарную площадь к ресторану Аванесянца! Живее! мы опаздываем. Степан смотрите, чтобы он не делал глупостей!»
Приехали в разгар веселья, когда подвыпившие мужчины, собравшись кучей, собирали деньги чтобы купить немного самогонки, все спиртное у Аванесянца было уже выпито! Галанин появился кстати, сразу распорядился голосом не терпящим возражения: «Тихо! слушать мою команду! Вы, Аверьян отправитесь с немцами на их бричке на винный завод! вот записка! чтобы немедленно отпустить на нужды города один гектолитр водки, пусть Аванесянц тоже с вами едет и платит! Вы Буле следите, чтобы все было в порядке! Если там будут упрямиться, примените силу! Эх! нет Столетова! никого из моих старых друзей! Все чужие морды! Одна Шурка и Жуков остались у меня! мои верные друзья! Выпьем, помянем всех погибших! За веру, царя и отечество! Ура!»
Галанин уже уселся в грузовик, собираясь уезжать, когда прибежал Жуков. Принес ему узелок с домашними пирогами и огурцами, передал привет и просьбу: «Моя Шурочка и я вместе с ней просим, как будете там на северном фронте, проситесь в нашу часть. Я сегодня получил, наконец, бумаги. Назначен в 654 Восточный батальон РОА. Через три дня уезжаем. Ну его с этим городом. Слыхали последние новости? Остервенели все, насилу образумили, сам полицей-шеф с пулеметом по улицам ездил и народ пугал. Да те не очень слушались, под ноги лошадям бросались, вот что наделала ваша водка. Шурочка так напугалась еще ночью, когда вы там с вашими немцами и полицаями кутили и стреляли, что лежит в постели и просит вас на нее не серчать и к нам скоренько приезжать. В РОА, к самому генералу Власову».
Галанин, с отвращением вспоминая свои ночные похождения, хмуро улыбался: «РОА… Власов… все это очень хорошо на бумаге получается, а что будет на деле — посмотрим. А я на вашу жену не сержусь и правильно она сделала, что от нас с вами ночью ушла. Сам знаю, что отвратителен был. Но только пусть она одно твердо знает во многом, может быть, я грешен перед родной землей, но не в измене моему народу, немецким холуем никогда не был и не буду, до смерти за свою идею воевать буду.» Степан слушал своего коменданта, как он всегда про себя Галанина называл, с раскрытым ртом, что-то тот все загадками говорить стал, молча, отдал честь. Галанин поднял руку: «Приведет Бог увидимся, а нет, ничего не поделаешь. К вам в батальон буду стараться под вашу команду», он криво улыбнулся: «сами знаете, что я теперь человек маленький, не мне решать, где умирать, прощайте.»
Когда грузовик двинулся в далекий путь, Галанин забился в самый дальний темный угол и, закрыв глаза, притворился спящим, не хотел смотреть в последний раз на город, где для него остались только мертвые, ни в лес, где для него навсегда, как будто, умерла его Вера. Потому что, хотя он и старался убедить всех и прежде всего самого себя, что Вера теперь советская б… сам в глубине своей помертвевшей души думал иначе.
Уже далеко за Озерным, когда выезжали из осеннего, в красках нежной акварели, леса, подошел к борту грузовика и долго смотрел на быстро темнеющий восток, думал о родине и боялся ее тоже потерять, если война здесь будет проиграна. Снова уйти в изгнание. Там где он, как будто, давным-давно был эмигрантом. Нет, только не это… он ни за что не уйдет отсюда. Лучше умереть здесь на родимой земле, и об этом просил он Бога неверующими губами…
«Пусть он землю стережет родную, А любовь Катюша сбережет».
Все началось снова для Галанина в штабе армии. Как будто новая жизнь и новая удача, не хотел ее и не ждал, пришла неожиданно в погожий осенний день. Жил там в ожидании назначения несколько дней и ничего не понимал в необъяснимой задержке. Сначала у него было впечатление, что в штабе просто не знали, что с ним делать, в канцелярии заведывающий назначениями фельдфебель каждый день неопределенно махал рукой: «Зайдите завтра! Завтра с вами будет, наконец, кончено!» Но и завтра повторялась та же история и вынужденное безделье нагоняло скуку. Галанин подолгу сидел на крытой террасе столовой для солдат, читал фронтовые газеты, перечитывал старые журналы, иногда просто часами смотрел на чисто подметенные дорожки сада, в котором находилось большое деревянное здание штаба.
По этим дорожкам гуляли генералы иногда группами, реже в одиночку, о чем-то медлительно и важно рассуждали и издали казалось, что говорили они, наверное, о пустяках: о плохом пиве, недоваренной картошке и полученных письмах из дому с неинтересными мещанскими новостями.
Так как фронт был довольно далеко, в стороне от главной дороги было здесь тихо и сонно, словно и не было войны и собрались сюда эти старые люди не для того, что бы решать важные вопросы, связанные с военными операциями, а просто на отдых, что бы лечить свои ишиасы, геморрои и больные печени.
Галанин зевал, смотрел на бледно голубое с зеленью небо, снова погружался в чтение журналов и газет или шел играть в карты с писарями, вечером поздно ложился спать, но спал плохо, долго ворочался на соломе солдатских нар, вспоминал. Так как воспоминания были невеселые, гнал их из своей головы, старался думать о будущем. Но и будущее представлялось таким же невеселым. Как будто все для него кончилось в то осеннее утро в Париках, когда он, оттолкнувшись веслом от крутого берега, плыл в туман Сони. Такое же представлялось ему будущее: холодный серый туман, похожий на смерть: что его ожидало? Бесславная смерть где-нибудь в штрафном батальоне и спасти его могло только чудо, в чудеса Галанин не верил, а оно все-таки случилось…
Однажды, утром он пошел в канцелярию и, как всегда, боялся в предвидении страшного назначения. Сразу по лицу фельдфебеля увидел, что решение его судьбы было где то, совсем близко! Старался спокойно слушать: «Галанин, вас примет сейчас генерал Аккерман, приказал привести вас к нему ровно в девять часов… пока обождите в приемной, да подтянитесь! Он у нас чрезвычайно строгий, найдет какую-нибудь неисправность в мундире, сразу на три дня упечет! Смотрите, у вас тут справа солома! Вот здесь! Эх вы!» Старался быть строгим, но глаза смотрели плутовато и с молчаливым одобрением…
Фельдфебель был старый кадровый служака и собаку съел на всех штабных сюрпризах. В девять сам вышел в приемную, где Галанин курил, нервно затягиваясь, критически осмотрел солдата, остался доволен им и не мог удержаться, что бы не ободрить: «Для вас хорошая новость! Награда! Да вы ее и заслужили! Сам слыхал как генерал ругался, читая вашу сопроводительную бумагу! Это хороший признак раз ругается! Не дай Бог, если запоет! Тогда лучше от него подальше! На пушечный выстрел! Словом, увидите сами! Открыл дверь в кабинет, подтолкнул Галанина: «Лес, менш!»