Изменник
Шрифт:
Остатки взвода, наиболее пострадавшего во время боя, (осталось только десять человек вместе с Галаниным), вешали на рассвете пойманных партизанских командиров на столбах железнодорожной станции, потом продолжали пьянствовать, пели немецкие песни, обнявшись со своим командиром, ходили по улицам станционного поселка и задевали испуганных немецких сестер милосердия! Настоящая банда! Пришлось показать свою власть, отобрать снова у Галанина его временных подчиненных. Вызвав его в свой кабинет, Фриден попытался призвать его к порядку! Попробовал сначала кричать: «Что это значит? Вы напились как свинья! Мне на вас жалуются сестры милосердия! Стать как полагается! Кости вместе! Вы знаете с кем вы говорите?»
Но ничего не вышло, Галанин и не подумал стать смирно, пьяно смеялся, похлопал его по плечу: «Ну, ну, Фриден! не пугайте меня! не пугайте, а то я вас напугаю! и доложу Гильдебранду», так и сказал не прибавив чина генерала: «что вы денежные суммы присвоили, вместо того, чтобы их сдать как полагается, партизанские деньги! А? Что вы скажете теперь! А ведь там было кое-что! и немецкими марками! Хо, хо, хо! Где Гильдебранд? Вот удивится эта старая песочница! и обрадуется и вас по головке не погладит! как меня не погладили за этих коров».
Это была правда. Фриден присвоил себе кассу бандитов; пустяки, конечно, какие-нибудь несколько сот тысяч немецких новеньких марок. Откуда Галанин мог об этом узнать? Это был опасный человек и с ним нужно было действовать иначе! Изменил тактику, начал говорить по дружески и вынужден был терпеть вольности простого солдата! И, когда Галанин, вытащив из кармана две золотые русские пятирублевки ему подарил, полюбил этого пропащего человека! Просил только не компрометировать его при подчиненных и выпил с ним на брудершафт. Так вместе и приехали в город.
Фриден был опьянен удачной экспедицией и одновременно водкой, которой его непрерывно угощал Галанин, предусмотрительно захватив с собой ящик пузатых бутылок. Подъехали к комендатуре, где и расстались. Галанин даже не попросив у него разрешения, больно хлопнул по плечу, попрощался: «Ну, я пойду к знакомым! Вернусь когда найду нужным!» Фриден покраснел от унижения, разговор происходил в канцелярии и все писаря все видели и слышали, шепотом чтобы не слышали подчиненные, пытался образумить пьяного: «Веди себя приличней! Не унижай меня! И, пожалуйста, не пей много! Не забудь, что завтра ты должен ехать на фронт! Отпуск уже просрочен!» Но Галанин не хотел слушать его просьб: «Что? Говори громче! Что ты там бормочешь как старая баба! Я, мой дорогой Фриден, буду пить, сколько мне захочется и ни ты, ни Гильдебранд мне запретить не можете! А относительно моего отъезда, не твое дело! поеду когда захочу! Понятно! Гейль Гитлер!»
Ушел, стукнув дверью так, что задребезжали стекла. Фриден бледный от злости и бессилия отомстить негодяю, набросился на писарей: «Продолжайте работать! Распустились здесь! Я вам покажу! всех переведу в строй! А вы знаете, кто это был? Вы думаете простой солдат? Ошибаетесь! это офицер из ставки фюрера, прибывший сюда с особыми полномочиями! И я горжусь его дружбой. Что? Молчать, когда я говорю!»
Галанин с трудом дотащил тяжелый ящик с водкой к Жуковым, поставил его на стол и внимательно смотрел на их радостные лица: «Вот и я! Пришел повеселиться с вами на прощанье! Этот Фриден гонит меня из города! И сам знаю, что пора! Делать мне здесь в вашем районе больше нечего! Все, что нужно было сделать, сделал! Будут меня помнить до смерти! Все! И Холматов со своими бандитами. И Котлярова! Слыхали наверное? Эти банды уничтожены! Вы думали, что я и в самом деле хотел только повидаться с моей бывшей любовницей? Но вы, дорогие мои, плохо еще знаете Галанина! Если мне нужна женщина, я не буду ее искать у партизан! Их достаточно везде! красивее и чище этой. Да, о чем я? Я, видите-ли напился сегодня на радостях! Мне нужно было кое-что узнать о расположении партизан и так далее! От нее знал, что прибежит! и прибежала и рассказала и я воспользовался сведениями! Я им показал всем и ей тоже, что со мной шутки плохи! Подождите, где стаканы? давайте пить на радостях!»
Трясущейся рукой налил три стакана, чокнулся, не ожидая чтобы они выпили, налил себе другой и третий стакан, выпил залпом, подошел шатаясь к столу, выбросил стакан на улицу, вернулся, стукнул кулаком по столу: «А тебе, Шурка, не прощу! Ты ведь знала, что Котлярова убила Шубера! Почему молчала! Почему жалела эту советскую сволочь? Все вы вместе!»
Он грубо, цинически выругался и упал во всю длину своего длинного худого тела, лежал как мертвый, бледный с плотно сжатыми веками, был мертвецки пьян! Степан смеялся: «Ну и Галанин! В первый раз в жизни вижу его пьяным! Сколько же он должен был выпить! Я пойду, Шура, отпрошусь на сегодня! погуляем с ним когда проснется, а ты смотри, присматривай за ним, компрессы на голову клади, самое лучшее, конечно, если он выблюется! побежал!»
Шурка до его возвращения сидела у бесчувственного тела своего нареченного отца, подложила ему под голову подушку, клала на лоб холодные компрессы, слушала еле заметное дыхание и пьяное бормотание! Плакала, догадывалась о всем, что творилось в душе Галанина и жалела его всеми силами своего маленького любящего сердца.
Галанин пришел в себя, когда было уже темно, долго лежал с открытыми глазами и вспоминал, постепенно вспомнил все, начиная со своего приезда в город и кончая возвращением сюда, после разгрома партизан, дальше был черный провал, обрывки каких-то фантастических картин, знакомые и незнакомые лица и самые невероятные происшествия; тщетно старался вспомнить, напрягая голову по которой, как будто, десятки кузнецов колотили большими тяжелыми молотами, долго шарил в темноте, стараясь сообразить, где он находился; лежал он полуодетый на двуспальной кровати, под ней он нашел сапоги, натянул их, сел и прислушался, в соседней комнате, откуда падал тонкий луч света, кто-то разговаривал, слышался мерный бас, ему отвечал Степан на ломанном немецком языке. Галанин улыбнулся его ужасным оборотам речи и позвал: «Жуков, идите сюда! объясните мне где я нахожусь! Здесь темно как в аду, ничего не могу найти!»
Вошел лейтенант Жуков, осветил маленькую спальню, почти целиком занятую огромной кроватью и маленьким столом, где на видном месте стоял пожелтевший и помятый портрет Галанина в форме лейтенанта. Осмотревшись и потирая голову, Галанин попросил: «Дайте мне напиться воды, что ли, страшная головная боль, и расскажите мне как я попал в вашу спальню, ничего не могу припомнить, как ни стараюсь!» С отвращением выпил подряд две рюмки водки, после которых сразу почувствовал облегчение, головная боль прошла, прошли невеселые мысли, с все возрастающим удивлением, слушал Жукова, который помогал ему вспоминать:
«Товарищ Галанин! я никогда вас таким не видал, такое здесь творили, чудеса да и только! Я чуть кишки себе не порвал со смеху! Как вы тогда упали на пол, положили мы вас честь честью на эту кровать, сапоги стащили, моя Шурочка вам все время компрессы на голову клала, и стало вам хорошо, после как вы, по моему совету два пальца в рот загнали и выблевались! Выпили после этого стаканчик водки и начали, сначала по воробьям из окошка стреляли, покудова немцы не пришли, патруль ихний, чтобы вас значит обратно в комендатуру забрать! Черта с два! те уж и так и этак, сначала по хорошему просили — нет, не слушаетесь и ихнего коменданта, нехорошо так по-немецки г… обругали, а потом по-русски, пришли другие и хотели вас заарестовать!.. да не на такого напали, вы схватили ручную гранату, чеку выдернули, зажали в руке, считать стали по-немецки: эйн и цвэй, как цвэй сказали, те через окошко выпрыгнули, а я Шурочку своим телом заслонил, чтобы ее не поранило, а вы снова чеку осторожненько на место вставили и гранату в карман положили! от сердца и отлегло, а потом дернула нелегкая Аверьяну к вам прийти, к нему привязались, приказывать стали, поставили его раком во дворе, на ж… ему яблоко положили и стреляли через него в дерево! потом его водой отливали, всех чувств от страха лишился. Ха, ха, ха!» Степан смеялся до визга. «Да разве ж все вспомнишь! такого цирка я в жизни не видал. Моя Шурочка не знала, что с вами делать и плакала и смеялась!»
Галанин машинально выпил еще рюмку, закусил огурцом, с досадой поморщился: «Не понимаю, чего здесь смешного? Напился как свинья! в таких случаях надо применять решительные меры, вязать пьяницу! отлить водой!» — «Ага! связать! да к вам, товарищ белогвардеец, подступиться было невозможно! никому, и немцы два раза старались и трех полицейских я позвал, просили честью и стращали! Какое! Как матом загнете! и за револьвер или за гранаты! А жить ведь нам всем хотится! Да и потом, никакого буйства особенного и не было! так немного побаловались, постреляли и Аверьяна напугали! только и всего!» Степан посмотрел на часы! встревожился: «Уже половина девятого, ваши гости уже два часа пьют и едят, вас поджидают! нужно собираться, моя Шура так и сказала, как вы встанете приходить немедля, иначе ничего не останется, люди рады, что дорвались на даровщину!»
Галанин молча прошел на кухню, где сидевшие за столом два немецких солдата в касках вскочили, подошел к рукомойнику и подставив голову под кран, пустил струю ледяной воды! Долго тяжело отдуваясь тер голову и лоб, тщательно вытерся, причесался, вернувшись в спальню внимательно посмотрел на Жукова: «В чем дело? Откуда взялись мои дурацкие приглашенные? Что вы мелете, Жуков?» — «Да разве вы и этого не помните, ну и дела! дела наши хреновые! Разве вы забыли как мы трое: я, вы и Аверьян писали списочек приглашенных, шестьдесят два человека, мужчин и баб! На ночь у Аванесянца все закупили, армяшка рад до смерти, недавно прибежал, беспокоится, что самогонка кончается, пьют как скаженные, принес эту бутылочку, боится, что пока придете ничего не останется!»