Изменник
Шрифт:
В штабе немцы внимательней присматривались к новому сослуживцу. Немногие старались ему подражать, меньше пить и быть человечнее к русским солдатам. Большинство с нетерпением ждали его отъезда в одну из рот, что бы избавиться от внимательных глаз и ушей, не видеть противной гримасы перекошенного рта. Но Рок почему то медлил с назначением, медлил потому что сразу заметил, что Галанин хорошо и толково объяснял солдатам приказы по батальону, что они сразу стали более дисциплинированными и подтянутыми, а количество арестованных резко упало, что даже его встревожило, так как не с кем становилось маршировать…
Уже даже подумывал, что бы его окончательно оставить при штабе, а Перзека прикрепить только к писарской работе, но сразу передумал и убрал этого вредного человека после одного кутежа с русскими «кобылами»…
Он иногда увеличивал число своих собутыльников офицерами из гарнизона Дно, как знак особой милости, звал за стол Батурина, кого нибудь из писарей! Думая обласкать своего будущего штабного переводчика, приказал Галанину явиться на очередную попойку и как радушный хозяин угощал гостей Батурина и Галанина. Сам пил много и непрерывно наливал в стаканы гостям. Когда заметил, что все были пьяны, приказал позвать трех новых русских «кобыл», напоил их и принялся их раздевать. Испуганные пьяные русские девушки, видно не привыкшие много есть и пить, смеялись глупым, пьяным смехом и неумело защищались, но не могли ничего поделать с сильным немцем и скоро очутились, совершенно голые, на коленях полуодетых немцев Рока, Кнабе и Визена. Батурин, опустив глаза в тарелку, молча ковырял вилкой кусок зажаренного гуся, а Галанин встал: «Разрешите мне уйти, господин капитан!»
Рок, который все время следил за переводчиком, весело засмеялся, ущипнув за грудь красную визжащую девку: «И не думайте! я приказываю остаться. И если вам скучно, можете позабавиться с моей женщинкой! Можете уединиться в соседней комнате, я разрешаю!» Галанин встал и молча пошел к двери, повернулся, услышав бешенный крик Рока: «Галанин, я приказываю вам остаться! Это что за новости? С каких это пор, немецкие солдаты не подчиняются приказу своего командира батальона?»
«Такого рода приказания я не обязан исполнять! Здесь у вас не служба, а бордель! «Гейль Гитлер!» Ушел, воспользовавшись наступившим молчанием, никто его не остановил и веселье продолжалось без него всю ночь и все утро следующего дня…
Перед обедом торжествующий Меер вызвал к себе Галанина, не скрывал радости: «Вы отправитесь сейчас в первую роту, там уже месяц нет переводчика: убили, неизвестно кто… партизаны или солдаты РОА! Так вот, вы его замените. Между прочим, этот Холодов! наш осведомитель! Он утонул в Узе, или его там утопили! Я только что получил донесение от Рама… хе, хе, хе! Так вот, вы замените переводчика и одновременно нашего осведомителя! Надеюсь, что вы там будете исполнять приказания, лучше чем здесь! Бесполезно идти и просить капитана Рока! Приказ не может быть отменен! Можете идти собираться и ехать, поезд отпускников едет через час! Гейль Гитлер! Смешного здесь ничего нет! Я бы на вашем месте плакал! Вон!»
Поезд, лязгая буферами, замедлил ход, прополз через железнодорожный мост, перекинутый через неширокую речку. Немецкие солдаты смотрели в открытые окна, на серое низкое небо, на мокрый хмурый буро желтый лес, закрывший горизонт, на земляные бункера и на бараки, окруженные валом, откуда из бойниц торчали дула пулеметов. Какие то оборванные угрюмые люди в странной форме, как будто, немецкой по цвету но с непонятными знаками отличия, стояли по обеим сторонам проходящего поезда с автоматами на перевес. Сидевший рядом с Галаниным молодой солдат, совсем мальчишка с плоской тощей грудью и круглыми испуганными глазами посмотрел на своего молчаливого спутника, робко спросил: «Это кто, камрад? на наших совсем непохожи?» и в то время как Галанин молчал, другой пожилой немец мрачно улыбаясь, объяснил. «Это русские восточных частей, они несут здесь охрану железной дороги! хм! несут совсем плохо! Сегодня ночью путь опять был взорван! Поэтому и опаздываем! Я так думаю: напрасно все это! Если мы сами не можем справляться с партизанами, то лучше уходить пока не поздно к нашим границам и не рассчитывать на этих людей. Ведь ты только посмотри на них: разве это солдаты великой Германии? Бандиты! настоящие бандиты! ничем не отличаются от партизан! Две недели назад один такой батальон взбунтовался, перебил свое немецкое начальство и ушел в этот проклятый лес! Погнались за ним! да разве в этой глуши их найдешь! Сами чуть не погибли! проклятая страна! проклятые люди!» Был это старый фронтовик, закаленный в боях с красной ленточкой медали зимнего похода 41-го года и многими другими ленточками, видно начинал тоже уставать и называл вещи своими именами, благо слушали его раскрыв рты, мальчишки новобранцы и только один молчаливый хмурый солдат с железным крестом на груди который думал о чем то своем невеселом и важном, перелистывая потрепанную записную книжку. Что бы вызвать его на разговор, фронтовик тронул его за рукав старого истасканного кителя: «А ты, камрад, куда? тоже на Волхов?»
Удивился, увидев как тот поспешно встал и схватив вещевой мешок и карабин направился к выходу из вагона. Поезд, судорожно икнув в последний раз, остановился. Были видны низкие деревянные постройки, водокачка, грязная дорога среди мокрого осинника, мелкий холодный дождь не перестававший с утра, несколько немецких солдат станционной охраны со скучающими серыми лицами, суетливые железнодорожные немецкие служащие, бегающие вдоль поезда.
Уже через минуту потоптавшись на месте взад и вперед, поезд потянул с неохотой дальше в серую мутную даль леса вагоны с пушечным мясом. Фронтовик и новобранец с любопытством смотрели на высокого солдата, который быстро шел рядом с их вагоном по тропинке уходящей в лес. Был он худой и прямой и дождь скатывался с его пилотки на лицо, которое оставалось, так же как и в вагоне, непроницаемо и угрюмо… Им хотелось бы узнать, что думал он один, идущий в мокрый неприветливый лес, где из за каждого дерева и куста подстерегала его пуля неуловимых беспощадных партизан, или этих бродяг из восточных войск. Вдруг он исчез, как будто его никогда и не было, ничего кроме низкого серого кеба, холодного дождя, шумящего по осеннему унылого и дремучего леса… Фронтовик посмотрел на притихших мальчишек едущих умирать на фронт, засмеялся басовитым смехом: «Да, дети, вот вы едете на фронт и, конечно, боитесь! Я сам боялся не меньше вас, когда в первый раз увидел врага и услышал пенье пуль! Понимаю и очень вас жалею! Но все-таки вам лучше на фронте, чем этому нашему камраду, который ушел в лес! Ведь тут в чем дело? На фронте все твердо и ясно! Впереди перед вами противник, сзади тыл! Справа и слева свои испытанные товарищи, которые тебя поддержат в минуту опасности. А у него? И впереди, и сзади, и слева, и справа — ничего! Лес! лес! В лесу партизаны и я вам говорю, что вам повезло! а его мне жалко! там кругом него эти солдаты восточного батальона. Нет! жалко! Ведь пропадет ни за что! Бесславно! Один среди этих русских!» Расчувствовался так что даже, вдруг, заплакал! Нервы начинали пошаливать, знал, что плакал он не только над тем в лесу, но и над самим собой, над своей семьей, над этими несчастными мальчишками, безропотно едущими на бойню, из которой почти никому не удастся убежать… Плохо! совсем плохо! Великая Германия задыхалась одна, окруженная бесчисленными и сильными врагами! Неужели же это конец? Опять как в 18 м году? Не может этого быть! Просто нервы расходились! Где же шнапс, камрады?»
Галанин чувствовал себя плохо, физически и душевно. Наверное, немного простудился вчера на ночном дежурстве под проливным дождем, который его понемногу промочил до нитки, лихорадило. С другой стороны был недоволен собой. Сначала все шло очень хорошо. Он понемногу привык к штабу батальона, где приучил к себе немцев и русских, а из штаба он мог легко руководить и следить за жизнью всего батальона. Через приемщиков, которые два раза в неделю приезжали из рот, тщательно записывал все, что они ему рассказывали о своей службе и начальстве. Вечерами лежа на верху на своей койке, где, перестав бояться света, бегали радостные и смелые клопы, просматривал и дополнял свои записи. Работу эту вел методично и упорно, что бы получить точную картину причин разложения батальона и постараться найти способы, что бы остановить движение к гибели всех, немцев и русских.
Купив в кантине большие листы писчей бумаги, писал докладную записку генералу Аккерману, метил при оказии отправить все свои соображения генералу, который, он был уверен, примет соответствующие меры. Работа была трудная и кропотливая и что бы довести ее до конца, нужно было терпеть, лгать и изворачиваться! Терпеть и молчать, наблюдая издевательства и самодурства Рока, Меера и Перзека, изворачиваться и лгать русским, начинающим терять терпение и готовым начать кровавую баню для всех немцев и для него тоже! Стиснув зубы шел по своей дороге среди тьмы опустившейся на батальон, пользуясь иезуитским лозунгом: Цель оправдывает средства! Для вящей славы Божьей! Мечтал о том дне, когда он сможет перестать молчать и лгать и был одинок со своими мечтами, не раз вспоминая мертвых: Розена, Шаландина, дядю Прохора, тетю Маню… Но они были далеко и ничем не могли помочь! И вот почти закончил свою докладную и собирался отправить ее с унтер офицером Гросом, единственным немцем, который слепо ему верил и ему во все подчинялся. Грос должен был отправиться в распоряжение штаба армии, помогли старые партийные связи и передать лично пакет Галанина Аккерману. И, вдруг, эта идиотская история с пьяными русскими девками! Эта ненужная нелепая щепетильность! Не смог терпеть! хотя там терпеть и не нужно было! Был дебош, в котором он мог вести себя так как вел Батурин, т. е. есть, пить и наблюдать! Вместо этого скандал! Хорошо еще что Рок ограничился только переводом его в роту! Мог бы застрелить на месте и остальные немцы его бы покрыли! И вот из за этого глупого самолюбия и жалости к несчастным девкам приходилось теперь идти в лесу под холодным дождем, служить в глуши, из которой не было никакого выхода!
А глушь была отчаянная, еще хуже чем в К! Ни одного районного города, редкие колхозы разбросанные по берегу Узы и железной дороги со странными наводящими тоску названиями: Болота, Мхи, Мглы, Осины, Погиблово, Пропойное! Раньше до немцев были бедные, сейчас за два года немецкой оккупации совсем нищие. Снова оделись колхозники с их бабами, девками и детьми в лапти и рванные лохмотья. То что удалось спасти от урожая, молотили по старинке цепами, перемолов кое-как тайком, ели плохой ржаной хлеб с соломой, гнилую картошку и капусту, запивали квасом, иногда самогонкой, которую гнали тайком из совсем сгнившей картошки, нищие, совсем бедные, голодные и холодные, разутые и раздетые. Вот до чего довела проклятая немецкая свобода! Немудрено, что с нетерпением ждали, как жаркого солнца, возвращения советской власти, хоть и там плохо, а все же веселее погибать под родной пулькой! Помогали партизанам последним своим достоянием, сами шли им на помощь и звали туда этих дураков, изменников из Восточного батальона, несших здесь караульную службу: «Идемте, не бойтесь! Хуже не будет! все равно фрицам капут ихний подходит!»
Как будто все это видел и слышал Галанин шагая по мертвым гнилым мокрым листьям, усеявшим лесную тропу… морщился и дрожал от холодного дождя и от внутреннего липкого ужаса перед грозной действительностью. Поэтому и обрадовался как своему спасителю Кузьмину. Запомнил это веселое лицо красивого великоросса с розовыми щеками, ясными синими глазами, русыми волосами, слушал с улыбкой его оканье: «Господин переводчик, куда это вы собралися? Неужто к нам? Вот хорошо все получается! Разрешите вам помочь поднести ваш мешочек! Скидайте! Не беспокойтеся… мне легко! Тута ведь близенько, вона тамо, за елочками! повернем мы тамо и сразу припрем к штабу роты!» Взвалив на плечи тяжелый вещевой мешок Галанина с каской и противогазом Кузьмин бодро зашагал рядом с переводчиком, хлюпая рваными ботинками и нарочно выбирая лужи, что бы в них шагнуть, не переставая трепался: «Радость, большая радость для нас, солдатов, и для лейтенанта Жукова с его Александрой; заживем, товарищ! Не бойся! Не смотри, что у нас тута бедно и серо и дождичек капает; обживешься и привыкнешь, потому, люди и мы тожа! И живем себе на страх немцам проклятым! А Болоты и Погиблово тут совсем близенько и не плохие они колхозы и девки песни играют и хороводы водят, только держися! Одно слово — Рассея!» Галанин слушал его и улыбался, ему стало легко и хорошо на сердце, даже дождь стал ласковым и задумчиво шумели вокруг него мокрые полуобнажившиеся осины и березы и расступались патлатые ели…
Русский дождь, русское небо, русский лес и этот славный кацап Кузьмин! Да, хорошо и сладко будет здесь умирать! Вспомнил, вдруг давным давно забытый стих:
«Эти бедные селенья! Эта скудная природа! Край родной долготерпенья! Край ты русского народа!»Кузьмин прислушался к неразборчивому бормотанию переводчика, подхватил: «Долготерпенья? Вот его нам, браток, и не хватает! Замучили немцы проклятые, поживешь, сам увидишь!»
Вышли на поляну, в конце которой блестели мокрые рельсы железной дороги! За земляным валом подошли к серым деревянным постройкам, крытым гнилым тесом, поднялись по покосившемуся крыльцу, над которым висела ржавая железная доска: «Первая рота 654 Восточного батальона», на русском и немецком языках.