Изменник
Шрифт:
Но единицы заколебались в нерешительности и испуге, и это увидели русские бойцы; возвращаясь на свои опорные точки, рассказывали новости: «Там приехал, товарищи, новый переводчик, Галанин, старый и справедливый немец, просил передать сюда в роту, что бы спокойно было, что будет получше и скоро!» Слушающие открывали рты, недоверчиво смеялись: «Получше! как же держи карман! врет он, сволочь, а вы его, дураки, слушаете! Раз немец — значит гад ползучий!» — «Нет! правду он говорит, и потом какой он там немец! говорит чисто по нашему и кроет тоже не хуже тебя, Сидоров! Я вам говорю и повторяю товарищи, наш он! не слухайте этого Холодова, он нас заведет туда, откуда не вылезешь! Где тута лейтенант Жуков, у меня к нему письмецо от самого Галанина…» Так разговоры о новом переводчике доходили до самых отдаленных опорных пунктов стоявших на самых гранях, где под боком начиналось партизанское царство, об его непонятных намеках, о спокойствии и о каких то совсем близких переменах…
Лейтенант Жуков был человек со слабым характером… Очевидно большую роль в его жизни сыграло то, что 12 лет он попал к уркам, в среду, где все были постарше и посмелее его, позволял собой руководить и даже рад был когда все опасные вопросы решались без него и ему оставалось только исполнять принятые решения: у уроков, потом в полиции и теперь в батальоне… Но вот теперь он стал беспокоиться о будущем, в особенности о судьбе своей Шурочки, которую любил до одурения, смутно чувствовал, что где то, когда то, в последние годы ошибся и начал сам искать выхода, в особенности, когда его перевели в первую роту на станцию Узу, где стало так тяжело жить и подчиняться немцам. Здесь несколько немцев во главе с фельдфебелем Рамом издевались над русскими солдатами, оборванными и всегда пьяными бродягами, взводным командиром которых был, он Жуков, когда то бывший помощником шефа полиции в городе К! И не с кем было посоветоваться, он был совсем один, с одной стороны наглые немцы с другой — совершенно недисциплинированные оборванцы русские! Поневоле задумаешься и начнешь искать выхода из положения, в которое он попал тогда, когда сам вешал Медведева и его секретаря, т. е. сделал ту ошибку, после которой не было для него выхода…
Но выход нашелся и нашел его Холодов, смелый и волевой человек, который умел влазить в испуганную душу. В чине унтер офицера, подтянутый и опрятный солдат и умница, все знал, все понимал и находил, не задумываясь, ответы на самые заковыристые вопросы и нашел на этот самый страшный: как спастись, пока не поздно! Ночью было, когда все спали во время дежурства на мосту через речку Узу, разговорились в бункере за пулеметом. Холодов лежал около него. Жуков пришел его проверить и вот как то разговорились. Холодов многое рассказал, уточнил и посоветовал, говорил смело, хотя и шепотом, оказывается он был в связи с партизанами, штаб которых находился в Валдайских горах, принес оттуда амнистию всем обманутым немцами. Рассуждал логически, как сам выразился, и почти убедил своего взводного. Почти, так как Жуков не дал ему окончательного ответа, без согласия своей жены, сказал что подумает и решит окончательно завтра.
Вернувшись в свой маленький домик, сказал Шурочке, что решил воспользоваться амнистией советской власти. И сам был не рад, что затеял этот разговор. Шурка сначала испугалась, а потом возмущенная, красная со сверкающими черными глазами, взяла «в работу» своего сконфуженного мужа: «Дурак ты, Степа. Набитый дурак! разве тебе будет пощада? разве они такие дураки? У Холодова другое: он солдат, никого не вешал и не расстреливал, он может рисковать! А ты? И не думай!» Но отговорила не надолго… до того дня, когда немцы, воспользовавшись отсутствием ее мужа, захотели ее изнасиловать. Давно она приводила в бешенство своим видом и манерами самцов, здоровых и сытых немцев, а особенно Рама. Пришел он к ней, как будто, в гости, во время дежурства Жукова на мосту, вместе с унтер-офицером Бирке; оба пьяные и сразу приступили к атаке, но не рассчитали своих сил, ни силы отчаяния Шурки. Вырвалась из рук насильников в разодранной юбке и прибежала на мост к своему мужу, плача и смеясь, рассказала о своих ночных гостях: «Я Раму нос разбила, а Бирке зуб выбила, — будут знать сволочи! Я не уйду от тебя, Степа! Сегодня здесь с тобой в бункере пересплю».
Так и сделали, спали тут же около пулемета и уже вдвоем слушали настойчивый шепот Холодова: «У меня все готово! все отделение в среду собирается… Идемте! берите с собой вашу Шурочку! не слушайте ее страхов. Все, что было с вами в К.
– пустяки! Вы там исполняли приказания, как нижний чин, если бы не исполнили, были бы убиты немцами. Но душой вы были с нами все время, и это одно нами учитывается. К тому же с большевиками там по ту сторону фронта давно кончено! Сталин — только вывеска! везде командуют беспартийные. Да вы сами только подумайте! церкви открыты, погоны нашиты, совсем как в старое время! Нет! не бойтесь! я не подведу!..» И уговорил обоих, мужа и жену, согласились, боясь последствий с историей с Рамом. В среду! Сегодня был понедельник! Через два дня! А во вторник вернулись солдаты из Дно, привезли не совсем рваное обмундирование, продовольствие без положенного количества водки, мало махорки и совсем без вина!
Кругом обдурили штабные немцы, ругались все и приехавшие и те, кто их с нетерпении ждал. Но, если ругали немцев, то было все-таки одно исключение, где мнения разошлись. Галанина одни ругали, другие защищали… «А где Власов? пусть он гад скажет! Что с ним немцы сделали?» — «Да он, товарищи, сам не знает! но как только узнает, сейчас же нам расскажет все без утайки! Где лейтенант Жуков? я ему тут письмецо от Галанина привез! Они, слышь, знакомые давно уже!»
В своем домике, на околице колхоза Болоты, Шура обедала со своим Степой, ели щи с мясом и картошку с взводного котла и запивали самогонкой от колхозного старосты «для храбрости!» Так как, хотя Рам пока и молчал, но его распухший нос и синяк под глазом не предвещали ничего хорошего! Удивились письму, усадили Кузьмина с собой обедать, Шура разорвала конверт, сначала не могла ничего понять, потом опрокинула тарелку со щами и кинулась на шею своему мужу. «Алексей Сергеевич тебе пишет! он здесь совсем близенько, в штабе батальона, переводчиком! Родной мой! не оставил нас сирот! не могу, не могу ничего дальше читать!» В самом деле не могла, плакала и слезы мешали ей видеть знакомые характерные строчки. Насилу успокоилась и передала письмо мужу, удивилась, что-тот перестал читать вслух, только конец сообщил: «Кланяюсь вашей супруге! тебе значица, Шурочка!»
Кузьмин воспользовался суматохой и выпил незаметно стакан самогонки, интересовался: «Значица, правда, вы его знаете? скажите скоренько, кто он? наш или нет? тут наши ребята мне чуть морду не набили, за то, что я его защищаю! очень уж он мне в душу залез, сволочь!» — «Наш, наш! на все двести процентов! теперь мы заживем! увидите! а этот Холодов! Ну и ну!» Так опять ничего путного не сказал Жуков и только когда радостный Кузьмин побежал в свое отделение рассказывать, что он узнал о переводчике от самого Жукова, взял свою жену на колени и шепотом сказал ей на ухо: «Шурочка, золото ты мое! правильно ты мне говорила! Что бы не верить Холодову! Дурит он нас всех! он шпигоном у немцев служит и побить нас всех хочет! Вот, что-товарищ Галанин пишет!..»
Шли дни, а Галанин продолжал служить при штабе батальона, против своего ожидания, против желания большинства немцев и к большой радости русских солдат! Служака он был образцовый, первым приходил в канцелярию и последним уходил домой, караульную ночную службу нес безропотно, не в пример другим немцам, которые старались увильнуть от тяжелого и длинного дежурства во дворе штаба, где из освещенных окон командира батальона неслись крики, визг пьяных русских девок и довольный хохот веселящегося начальства. Пили все: командир со своими собутыльниками, Меер со своими писарями, Воробьев со своими русскими мастеровыми и доктор Батурин с уборщицами и санитарами, русскими и немцами; немцы пили свой шнапс, французский коньяк и шампанское, русские плохую вонючую самогонку и древесный спирт. Напиваясь по ночам, немцы и русские ненавидели друг друга еще больше, старались как нибудь отвести душу, русские от издевательств и несправедливости со стороны оккупантов, немцы от недисциплинированности и азиатского упрямства русских. Днем с головной болью кое-как несли службу: командир маршировал с арестантами, писаря стучали на пишущих машинках бумаги, которые никого не интересовали, Перзек надрывался, стараясь объясниться с русскими, русские портные, сапожники и оружейные мастера не понимали непонятных приказаний и бегали к единственному человеку который их понимал и как будто им сочувствовал, мимо Перзека к Галанину. Объяснялись с ним не плохо, поняв, наконец, все нему-дренные приказания выбивавшегося из сил Перзека. Облегченно вздыхали: «Так бы и сказали давно! скажите этой сволочи, что пусть не орет и не бегает! Сделаем как он хотит!» И делали в срок и даже много раньше, с ругней и неохотой, но по-русски, хорошо! То же происходило на складах продовольствия и обмундирования, здесь уже сами немцы, заведующие, обращались за помощью Галанина, к великому конфузу Перзека: «Идите скорее к нам, Галанин! Эти русские окончательно взбесились! Не хотят понять той простой вещи, что они не могут претендовать на одинаковое с нами обмундирование! Объясните им, пожалуйста!»
Галанин безропотно шел в темные склады, заваленные обмундированием, новым и старым, горами банок с консервами, батареями бутылок со шнапсом, вином и пивом, всякой драгоценной галантереей и папиросами и махоркой… Около этих гор стояли приезжие русские солдаты из рот, усталые и злые в рваных обмундировании и ботинках, с винтовками на ремне и ручными гранатами за поясом, походили они больше на опасных и злых разбойников; перед своим богатством сидели за столами и прилавками испуганные немцы. И кричали и ругались, все разом, на двух языках, которых не понимала ни одна сторона из враждующих. Но приходил военный переводчик, который кричал и ругался не хуже немцев и русских и постепенно положение уточнялось. Слушали его солдаты РОА с раскрытыми ртами, как будто ели непонятные для немцев слова, начинали задавать каверзные вопросы сначала враждебные со взглядом исподлобья, потом более спокойно с ясными глазами, которые старались разгадать загадку странной улыбки Галанина, смеялись дружным заливистым смехом и осмелевшие немцы, смеялись тоже, сами не зная почему? И, вдруг, работа по выдаче начинала идти спокойно. Как то само собой получалось, что заведующие складами своей властью отпускали русским, если и не совсем все, что им полагалось, но все же больше и лучше, чем раньше без Галанина. Шаровары и френчики даже совсем не рванные и чистенькие, ботинки парные, целые и на обе ноги! одеколон и нитки и сапожную мазь! положенный шнапс и даже несколько бутылок коньяку и вина. Немцы сами не верили своей щедрости, оглядываясь на дверь, давали понять русским, что они были не при чем в прежних недоразумениях, без путного переводчика, подчиняясь неправильным приказам!
И русские инстинктивно понимали, что какие то сдвиги происходили благодаря новому переводчику и начинали немного верить ему, что раньше были только недоразумения, что их положение временно, что генерал Власов жив и здоров, скоро пришлет о себе весточку, что вообще там, на немецком верху, не знали ничего о всех русских неприятностях в этом проклятом батальоне! Замечательно врал, сволота немецкая, и даже не заикался ни разу под самым носом ничего не подозревающих немцев. Уходили по своим ротам успокоенные старались успокоить тех бродяг, которые никогда Галанина не видели и не слышали и, конечно, его брехне не верили… «Нет, пусть он скажет, гад, где наш Власов? Почему молчит и к нам не приезжает? Ага! не знает! Знает, сволочь! Сказать боится, что его уже давно немцы шлепнули! А вы, мать вашу… поверили, уши поразвесили!»
И не успокаивались, дрались из за немца проклятого, пока, вдруг, не разнеслось по ротам, как пожар в лесу летом: — «Наш он! Галанин! белогвардеец, его Жуков сам знает! офицером был у немцев и они его разжаловали за то, что за нас, русских горой стоял!» И продолжали все-таки драться, теперь уже из-за белогвардейца проклятого…
Что бы лично на него посмотреть, на нового немецкого холуя, просились поехать в штаб под каким нибудь предлогом, по болезни, или просто приемщиками, возвращаясь продолжали уже из упрямства ругать галанинских подхалимов, правда теперь уже без драки: «Тоже нашли! ну видали мы его и слухали! врет он правда, хорошо и складно и кроет по нашему не хуже нас, а вот о Власове молчит! И за немцев сволочей, стоит! Нам сказал: вот вы товарищи, все кричите о ваших правах! Правильно, согласен! Есть и у вас права, такие же как у немцев! и эти права вы скоро получите. Ну а обязанности? Ведь, они тоже у вас есть! А вы их разве исполняете? Нет! Вот я видал на улице прошел унтер-офицер Козлик. Вы его приветствовали, честь ему отдали? Нет! Солдаты РОА тоже называетесь! Нет, какие вы солдаты? Бродяги вы! «Вот какой сволочью он оказался! Учить нас вздумал, а сам самый последний з немецкий солдат! Нет! не нравится он мне! мать его…. Но ругали его неохотно, так для видимости, вдруг ни с того ни с сего, стали приветствовать своих младших командиров наравне с немцами, сами удивлялись и ругались! В душу влез, ведь, гад ползучий!