Изменник
Шрифт:
Галанин посмотрел внимательно на темный силуэт Лота, идущего немного впереди его: «Да это, собственно говоря, так и есть, г. Лот! Я родился и воспитывался в этой стране, как наш Рейхсминистр Розенберг! И это хорошо! Я знаю хорошо русский народ! знаю и люблю его!»
Лот засмеялся неприятным деревянным смехом: «Любите! хе, хе, хе! А за что, скажите, пожалюйста?» -
«За многое! За то, например, что он дал нам таких прекрасных и верных слуг, как этот Холодов! С их помощью мы многое сделаем и они помогут нам разбить большевиков!»
Лот остановился, старался, наклонившись, рассмотреть в темноте лицо Галанина, в его словах ему чудилась насмешка: «Прекрасные верные слуги! Разве вы забыли, что нам рассказал сегодня Холодов! Да и он сам! Ведь почему они у нас служат? Из-за питания! водки! махорки! за штаны и сапоги! а пообещают им партизаны немного больше, перебегут к ним и нас с вами перебьют! Ведь, что творится в первой роте? что делает там Жуков, только неделю назад приехавший с женой, которая нас… меня… терпеть не может! а?»
Галанин пошел вперед и начал рассуждать вслух по-русски, как будто сам с собой, в то время как Лот, торопился теперь сзади и старался ничего не забыть и все понять: «Это ведь провокация! большевистские методы! Холодов-зло! Он не сознавая этого, а может быть, нарочно, разлагает первую роту! Рок ошибается, если думает, таким образом спасти батальон! Не спасет, а погубит! Всех немцев и самого себя!» Лот не совсем все понял, т. к. Галанин говорил тихо и быстро, переспросил: «Какая провокация? Что вы там мелете, Галанин?» Галанин поднялся на крыльцо, толкнул дверь в казарму, где немецкие солдаты уже спали; пропустив Лота, ответил по-немецки:
«Это я говорил просто на отвлеченные темы… Никакой провокации здесь нет! Есть просто приказ! А приказ — есть приказ!»
Он долго не мог заснуть в эту первую ночь в батальоне, не давали спать мысли, были они беспокойные и нерадостные, жгли его, как жгли тело бесчисленные клопы, выползшие из своих щелей, как только был выключен свет! Старался привести в порядок свои мысли, вспомнить, хотел найти хоть что-нибудь радостное, что примирило бы его с грозной безнадежной действительностью, долго искал и, вдруг, нашел… Сразу много! Как он легко и скоро завоевал доверие Карпова, добившись освобождения его от строевой службы! Как доктор все-таки написал нужное удостоверение, как один из писарей вдруг проснулся, встал и угостил его вонючей немецкой сигарой, поднося спичку, топотом его ободрил: «Галанин, я с вами согласен вполне! наш Меер страшная скотина!» У писаря был красный нос и умные усталые и тоже красные глаза, видно выпивал. И, наконец, самое главное: Жуков и Шурка были уже здесь в первой роте, — это были его единственные и верные друзья! Холодов, конечно, врал, когда уверял Рока, что Жуков собирается бежать к партизанам! Ведь с ним была Шурка! и Шурка не может допустить этого без того что бы не дождаться его, Галанина, совета! Тут была просто провокация Холодова! нужно их предупредить… Поймав на шее убегающего клопа он осторожно бросил его на нижнюю кровать, где храпел Лот, в темноте целясь в его рот, вспомнил неприятный деревянный смех. Да, это был враг! враг его и всех русских! Вообще врагов было много вокруг, друзей очень мало! Вздохнув, повернулся лицом к стенке и внезапно заснул; во сне слушал, как кто то несчастный и пьяный пел приятным тенорком:
«Когда я пьян, а пьян всегда я! тогда я вспоминаю вас! и вот тогда я проклинаю! тот дивный день! тот дивный час!»
Восточный батальон нес службу по охране железнодорожной линии на Шимск, на Старую Руссу и на Псков, был признан негодным для боевых активных операций. Но и здесь не оправдал возлагаемых на него немцами надежд, потому что все было испорчено нежеланием и неумением и у немецкого командного состава и у русских солдат и офицеров служить вместе, как равноправные союзники: немцы никак не могли забыть, что русские еще вчера были их врагами и потом военнопленными, им не доверяли и даже их презирали за измену своей родине, считали, не без основания, что, изменив раз, они не задумаются изменить вторично своим господам сегодняшнего дня… Русские тоже не любили и ненавидел и немцев, за то что они их обманули и никаких прав не дали, обращались с ними как со свиньями и прямо в лицо так называли. Обманывали на каждом шагу и во всем, не выдавали сносного обмундирования, зажуливали почти все из кантины… и не исполнили своего главного обещания, не дали возможности служить в своих чисто русских частях, исполнять приказания своих командиров, получать боевые задания от своего генерала Власова.
Обидно было до слез, что воевали они, как насмешливо говорили партизаны, не за освобождение России от коммунистов, а за какую то Германию, как самые последние холуи! Поэтому несли свою службу кое-как: не было идеи, за что умирать! и даже умирали плохо в смертной тоске и корчах видели перед собой либо смелых и веселых партизанов, которые шли в бой с громовым криком: «за родину и за Сталина», либо ненавистные лица своих хозяев немцев, которые все-таки заставили их жизнью заплатить за их проклятый шнапс и махорку! Уже, теряя сознание, видели на страшном темнеющем небе кроваво красное слово: «изменник!»
Оставшиеся в живых расходились по своим углам, думая об одном и том же: как исправить ошибку, как найти выход из тупика, в который их загнали проклятые немцы! И не могли найти! Оставалось идти до конца своей ошибки, умирать также подло и позорно как другие, или, же… попытаться иначе. Но тут было только на словах просто! Но на деле! Уговаривали их девки по колхозам, хитрые и ловкие партизанские лазутчики, уставшие от долгой войны колхозники. Заманчиво уговаривали вернуться снова в лоно Советской родины, с повинной головой, заслужить себе прощение беспощадно сражаясь против оккупантов! Для того что бы заслужить себе доверие партизанов, перед тем, как уйти в лес к своим братьям, перебить немецких сволочей! И все будет хорошо! война скоро кончится и все они заживут мирной жизнью равноправными советскими гражданами. На словах все блестяще, но на деле могло ведь получиться совсем иначе: ходили слухи, зловещие слухи, от которых совсем не хотелось спать по ночам, говорили что таких перебежчиков, которые в точности и с удовольствием исполнили инструкции партизан вплоть до уничтожения своего немецкого начальства, принимали сначала очень даже замечательно, ласково с ними разговаривали и кормили своим нехитрым партизанским угощением: пустыми щами и хлебом пополам с молотой корой, хвалили их за решимость и сразу же распределяли по подразделениям, по одному на каждое и конец!
Уходили счастливые новички со своими новыми боевыми товарищами на разведку и пропадали бесследно, где нибудь ложились отдыхать навсегда под березкой или осиной, а то и просто в бурьяне и болотной осоке, на веки вечные. Смотрели удивленными глазами на осеннее бледно голубое небо и, как будто, прислушивались к унылому курлыканью треугольников журавлей. Долго после этого ждали их товарищи в батальоне условленного знака — его не было, а раз не было, нужно было делать выводы, — их и делали! С одной стороны постылая служба у немцев: несправедливости, унижения, наказание и в конце концов смерть! С другой стороны: возвращение в партизанское лоно, кровавая расправа с оккупантами, ласковые разговоры, еда впроголодь, назначение в партизанское подразделение и… тоже смерть! Тупик! хоть плачь! Что бы на время забыться от страшной действительности, пили, когда получали кантину или в колхозах, где удавалось выменять немецкое барахло на мутную хмельную самогонку, когда же и этого не было, готовили и пили, зажмурившись, страшную отраву из денатурата и других спиртных суррогатов… пили просто крали у немцев на их складах, у колхозников в их укромных хранилищах.
Можно было, наконец, выиграть в карты много! Играли до исступления целыми ночами напролет, в свободное от службы время и во время патрульной службы, метали мечеными картами, Обыгрывали в лоск догола своих доверчивых партнеров, дрались, били смертным боем мошенников, кололи в живот тупыми ножами, стреляли из винтовки или бросали ручную гранату в счастливых игроков, подсчитывавших свои помятые немецкие марки и русские рубли. Такова была жизнь обреченных в восточном батальоне, русских и немцев, потому что обречены они были все: русские за их измену родной земле, немцы за то, что этими изменниками командовали и над ними издевались!
Так наступила осень! когда, вдруг появился какой то очень слабый луч света, страшно слабый и нереальный, но все-таки… Приехал в штаб батальона новый переводчик, в чине простого солдата с железным крестом на груди, собой ничем не замечательный, старый, худой, в потрепанном немецком мундире и в стоптанных сапогах, немец, хотя и носил какую то славянскую фамилию как Перзек, Раковский и многие другие чистые немцы. Говорил хорошо и с небольшим акцентом по-немецки, по-русски замечательно чисто, грамматически правильно и ругался тоже очень свободно. Думали сначала все немцы и русские, что он недолго останется при штабе батальона, уедет в одну из рот, расположенных вдоль железнодорожных линий по опорным пунктам, но он задержался и, задержавшись, начал вести свою линию, сначала мутную и непонятную, потом отчетливую, хотя всю в зигзагах: учить стал господ и их холуев! сначала осторожно и неумело, потом смелее и умнее. Гнул все на одно: на то что здесь в батальоне до сих пор ошибались, жили и служили не так как нужно, доказывал им все одно и тоже: русским, что очень скоро их тяжелое положение изменится. К лучшему! так как где то там на верху хотят им добра! немцам то, что приказы генерала Аккермана они исполняли очень плохо, но говорил им не совсем ясно и чем больше был чин его собеседника, тем труднее было его понять, одобрял или осуждал он их поведение! Но если понять его было трудно, немцы невольно внимательней читали и перечитывали приказы Аккермана и, вдруг, даже осмеливались ходить к Мееру за разъяснениями, правда, напрасно, так как Меер их просто гнал обратно за их письменные столы, но тяжелые неповоротливые головы начинали сами думать и иногда приходить к странным и невероятным выводам.
Почувствовался какой то новый свежий ветер, как будто открыли двери и окна душной канцелярии настежь и устроили сильный сквозняк, выдувший страшный запах тления. Это почувствовали инстинктивно русские, штабные, мастеровые, арестанты и приезжающие за продовольствием, обмундированием и боеприпасами бойцы из опорных пунктов. Как будто все оставалось по старому, но как то иначе, человечнее становились немцы, заведующие складами, какие то более общительные, вежливые писаря из штаба, не все, конечно, но все-таки! И только трое оставались прежними: капитан Рок, Меер и Перзек, по старому продолжали гнуть и притеснять русских «свиней», за ними шли многие немцы, но морщась и нехотя, по инерции, потому что приказ есть приказ!