Изначальное желание
Шрифт:
Удар — сердце.
Удар — сердце.
Падение под щит, перекат, молниеносно подняться. Щитник в ужасе отшатнулся, взмахнул шестопером, словно отгонял назойливую муху. Кто ж так отмахивается?
Удар — сердце.
Удар — сердце.
Захват рукояти эспадона, рывок на себя. Огромный меч круговым движением врезался в шлем своего хозяина, разрубив его вместе с головой. Пехотинец молча осел. Я поспешно оглянулся, оценил обстановку, улыбнулся. И снова бросился в самую гущу.
Удар — сердце.
Удар — сердце.
Увернуться от арбалетного болта, пущенного в упор. Хоть один сообразительный. Вот только стрелять не умеет. Это его и сгубило.
Удар — сердце.
Удар — сердце.
Уклонение от тонкой, острой мизерекордии. Трехгранный кинжал подобен змее. Им добивают сверженного рыцаря. Узкое лезвие прекрасно входит в любую щель шлема. И пробивает любую кольчугу. Хорошее оружие, особенно в тесноте железной давки, где и мечом-то не сильно размахнешься, не говоря уже об алебарде. Но все тщетно, все…
Удар — сердце.
Удар — сердце.
И так бесконечно.
Как сладок миг безумного счастья. Как чудовищно прекрасна жизнь, наполненная сражениями и страстями. Жизнь, наполненная стуком сердец…
И кровь, как символ ее истины…
И сердце, дающее изначальный толчок той истине…
Холодные клинки мелькали в считанных вершках от моего тела. Я чувствовал их обжигающие ледяные лезвия. Я слышал их глухой беспомощный стон, я вдыхал их глубинные желания раскроить, вспороть и проткнуть меня.
Но мои желания оказались сильнее. Ведь жизнь всегда сильнее смерти. Иначе она бы не существовала.
Мой смех громко и издевательски разносился над пехотным войском. А кровавое безумие ярко и люто полыхало в почерневших глазах. И оно начало овладевать моими глубинными желаниями. Клыки удлинились, и я принялся рвать ими тела, не обращая внимания на доспехи. Я хватал пальцами шлема и сдавливал их вместе с головами, как яичную скорлупу. Я метался, будто голодный волк в овчарне, а мясистые барашки жалобно блеяли и пытались остановить меня безобидными копытцами. Я дико рвал их, разбрасывая ошметки плоти и доспехов, и не могла меня остановить их тонкая шкурка. Бедные маленькие барашки…
Когда дело пахнет кровью, когда жизнь висит на волоске, когда смерть парит над тобой, едва не касаясь своей черной мантией, тогда и вырываются на свет глубинные желания. Глубинные и сокровенные. Сокровенные и изначальные. Тогда-то и выплескивается неведомая древняя сила, что живет в каждом из нас. Она дремлет до поры, ожидая лишь удобного момента. Правда, бывает, она дремлет всю жизнь, так и не сумев высвободиться. Но тот, кто дал ей волю, становится настоящим героем, пускай для кого-то и палачом. Ведь иначе — никак. Невозможно обрести победу, не принеся кому-то поражение. И сколько в мире случилось громких побед, столько же мир и познал горьких поражений. Это закон, и не мне его отменять. Но мне, как и каждому, дано стремиться к победе. И я стремился.
Сколько длилось это сражение, а точнее бойня, я не помню. Время было на стороне кнехтов — оно ничего не могло поделать. Оно лишь замерло, и в страхе смотрело со стороны, наблюдая как один… не человек, разметывал многотысячное войско. Ибо был этот… не человек, вне времени. И законы времени потеряли власть над ним. А войско давило щитами и панцирями, било мечами и алебардами, чеканами и кинжалами, топорами и шестоперами, но совладать не могло. Десятники и сотники выкрикивали разномастные команды, отряды и шеренги перестраивались, меняли порядок, пытались окружить и сбить с ног. Командиры испробовали все свои методы пехотного боя, но ничего не помогало. Особо одаренные пробовали придумывать новые, но вскоре и их запас творческих сил иссяк. В конце концов, войско превратилось в механизм, лишенный управления. Он крутился лопастями мечей и алебард, он скрежетал оковками щитов и нагрудников, он щелкал и трещал арбалетами. Но медленно и верно редел и рассыпался. Я упивался жизненной влагой, жизненной силой. Я упивался жизнью. Как своей, так и чужой. Хохотал и шел дальше.
Никто ничего не понимал — меня видели далеко не все. Задние ряды так и вовсе не могли взять в толк, куда подевалась их славная конница. И с кем они вообще сражаются. Ведь войско неприятеля так и не показалось. До них никак не могло дойти, что один человек способен на такое. Если б они знали, что не только люди могут жить среди людей. Но они не знали. Даже не догадывались. А когда догадывались, становилось слишком поздно — рядом возникал стремительный ураган. Глаза раскрывались сначала в изумлении, а потом в ужасе. Кто-то бросал оружие и наивно закрывался руками. Кто-то пытался бежать. Но находились и такие, кто с последним яростным хрипом кидался на меня. Я же убивал всех. Но смельчаки были самые желанные. Именно их сердца рождали сильные, искренние, пускай и безумные желания. Мне же иного не надо. Мне нужна сила. Мне нужна искренность. Я щедро брал и то и другое. А безумия мне не занимать.
Вскоре я стал неузнаваем. Я выглядел, словно окунутый в чан с кровью. Вернее, так и есть. Весь липкий, скользкий и темно-багровый. Лишь расширившиеся глаза жадно блестели на этом фоне. Но в них тоже отражалась кровь, обильно выплескиваясь через края. Хотя, на самом деле, то были мои желания.
Сухо ломались древки алебард и копий, трещали кости, мечи вспахивали землю, но не меня. А я все бил и бил, все рвал и рвал. И с каждым новым сердцем становился все сильнее и сильнее. Щедро брызгала кровь, окропляя кирасы и шлема, щедро выплескивался страх из обезумевших глаз. Но солдаты продолжали свои тщетные попытки совладать с неведомым порождением неведомых сил. Они пытались бороться с суеверием, но оно цепко держало их в своей власти. Они даже не догадывались, насколько легко можно справиться со мной. Я, разумеется, подсказывать не спешил, но всячески намекал. Как? Да очень просто — своими действиями. Ведь сила моя налицо. Однако никто не мог догадаться и понять ее первоисточник.
Я шел дальше.
Наконец, мне все это попросту надоело. Я понял, что все они безумны, напористы, и отступать не собираются. Не все, но большинство. Меня это радовало. Настоящие воины — молодцы. Даже суеверный страх не мог заставить их разом развернуться и бежать прочь. Хотя, то стал бы самый разумный поступок. Если б они все бросились врассыпную, я просто не смог бы гоняться за каждым. Да и не стал бы. Лишь вздохнул бы облегченно, да побрел дальше. Но я оставался на месте, равно как и они. Их сознание покорилось чужой воле, той, что заставила броситься их в последний бой. Той, что заставила их выплатить кровавую плату. Я же щедро принимал эту плату, и был им непомерно благодарен.
Я стремительно ухватил ближайший щит, и разорвал его, словно пожухлый бумажный свиток. Мелькнули испуганные глаза щитника, но вдруг погасли. Струйка крови выплеснулась изо рта. Я уже держал его сердце. На миг все отпрянули, образовав широкий круг. Высоким частоколом застыли алебарды, норовя снова ринуться в бой. Многие, правда, мелко дрожали, но то не беда. Главное — не сдаются без боя. Страх, ненависть, ужас и зависть — все мелькало в обезумевших глазах воинов. Даже затаенное восхищение. Некоторые представляли себя на моем месте и откровенно завидовали. Иные задумывались о том, в какую бы силу превратилась пехота, если б я пополнил ее ряды. Да, интересные, порой, бывают желания у тех, кто стоит пред ликом смерти. Я искренне улыбнулся, но получилось зловеще. Все мигом отпрянули на шаг.
Я стоял в самом центре, слегка раскачивался и скалился. Тело облеплено плащом, с волос, клыков и одежд капает кровь. В сапогах хлюпает. В вытянутой руке дымилось и пульсировало сердце. Сердце простого пехотинца — смелое, гордое и… безвольное. Сердце, привыкшее выполнять чужие приказы. И чужие желания. Сердце, привыкшее умирать во имя господина. Сердце обычного солдата — как символ всего пешего войска. Я смотрел на него и отчетливо представлял, как сила всего войска сливается в это простое живое сердце. Все войско вошло в него и замерло, ожидая решения.