Чтение онлайн

Я развернулся и поспешил назад. Не хватало еще привлекать внимание любознательных стражей. Тем более Грах окатил меня столь пристальным взором, словно обвинял во всех смертных грехах. Хотя, чему удивляться? Во все времена люди искали виновников всех своих бед, спеша винить кого угодно, лишь бы не себя.

Снова потянулись бесконечные ряды полотняных пологов и дощатых козырьков. Некоторое время над рынком темной тучей нависал суеверный страх. Люди говорили тише обычного, чаще оглядывались по сторонам и пристальнее всматривались друг другу в глаза. Странным образом исчезли зазывалы, прекратили игру менестрели и бродячие артисты. Зато прибавилось стражи. То и дело путь преграждал конный воин или пара — тройка пеших. Они придирчиво осматривали всякого подозрительного, некоторых даже подзывали и строго расспрашивали. Приходилось вместе с остальными учтиво уступать дорогу, прячась в пестрой толпе.

Но через некоторое время зловещие тучи разошлись, стражи поубавилось, тут и там снова напевно заголосили зазывалы. Сначала тихо и осторожно. Но после увереннее и громче. Люди стали чаще подходить к прилавкам, интересуясь уже товарами, а не последними новостями. (Хотя слухи будут жить еще долго, со временем переродятся в домыслы и даже легенды). Где-то послышались звуки мандолины и голос менестреля. Но песня его была какой-то грустной и печальной. Рынок оправился от потрясения, скинул оковы оцепенения и вскоре вернулся к обычной бурной жизни.

Неспешно блуждая вдоль рядов, я оказался в той части, где торговали домашней птицей. В ивовых и тростниковых клетях, устланных соломой, кудахтали куры и петухи, крякали утки и селезни, кричали белые и серые гуси. В корзинах попискивали пушистые цыплята, возились утята и гусята. Птицам, похоже, было все равно, что творится вокруг. Их жизнь шла своим чередом. Их волновало лишь зерно и чистое питье. Судьба же их вовсе не интересовала.

Я посматривал на пернатых невольников. Если бы они знали свою судьбу, вели бы они себя иначе? Если б задумались о своем конечном предназначении, изменилось бы их поведение? Да, интересно. Может, потому им не дано заглядывать в будущее и ведать истину о себе? Чтобы те, кто знает правду, использовали их в своих интересах.

Я остановился напротив камышовой плетенки. Внутри на боку лежал крупный рябой петух, вытянув когтистую лапку. К нему прижалось три курицы. Внешняя жизнь их совершенно не интересовала. Впрочем, как и многих из людей, которые запираются в тесные клети своих лачуг, хижин и даже замков.

Никто не упрекает их за это. Особенно тот, кто с легкостью распоряжается их судьбами. Как торговец распоряжается жизнью птиц.

Но птица не наделена мышлением. Желания же ее попросту называются природной необходимостью. И все. Но человек ведь не птица. Не животное. И отличие его в том, что дано ему постоянно стремиться быть выше себя. Человек растет и совершенствуется благодаря своим желаниям. Истинным желаниям. Которые не прозябают в пустоте сознания, а рвутся наружу, в мир сладкой реальности. Но не все используют сей дар. Вернее все, но не в равной степени. Кто-то стремится вперед. Кто-то топчется на месте. А кто-то ждет, чтобы его тянул тот, кто стремится. Да только не понимает, что тот, кто стремится сам, может поднять ленивого лишь на пинках. Но никак не на крыльях своей мечты…

Птичьи ряды закончились, и я свернул в сторону. Но не успел пройти и пары шагов, как услышал позади жалостный оклик. И таким он оказался жалостным, что затрагивал самые далекие струны души. Даже у того, у кого души и вовсе нет. По крайней мере, с первого взгляда. Голос умоляюще взывал:

— Мил человек, не проходи мимо.

Я остановился, поискал глазами и увидел грязного попрошайку, в истлевшей изодранной одежде непонятного цвета. Он расположился у деревянного забора, что разграничивал ряды. Хм, похож на меня. Интересно, чего ему надо? Хотя, любому понятно, чего жаждет нищий, сидящий на рынке. Однако я решил действовать иначе, чем обычно. Ведь действуя изжитыми методами, мы получим изжитые результаты. Если они нас не устраивают, то следует обновлять сами методы.

— Как я могу не пройти мимо, если я иду мимо? — весело полюбопытствовал я.

Мой простой вопрос вызвал глубокое замешательство. Блеклые глаза замерли, рот приоткрылся. Пока он пребывал в таком состоянии, я изучал его: волосы грязные и нестриженные; лицо заросшее и чумазое; под щетиной и грязью угадывался большой синяк, пара ссадин и пунцовый окрас. Мешки под глазами вздулись. Возраст бродяги угадывался с трудом. Да, он выглядел уже старым, но таковым не был. От него не пахло старостью. От него пахло слабостью и кислым перегаром.

Наконец он оправился и отрывисто заговорил:

— Я… того. Я ведь… другое имел в виду.

— Чего же? — насторожился я. — Ты хочешь предупредить меня об опасности? Ты хочешь сказать, что проходить дальше опасно?

— Я… нет. Я просто… Подай, Бога ради бедному и бездомному сироте, я потерял свой кров и близких, и давно ничего не ел.

Последнюю фразу он произнес слитно, без заминки, даже с интонацией. Видать не раз повторял. Я окинул его внимательным взглядом.

— Бога ради? — подчеркнул я.

Он тут же кивнул.

— Ты взываешь к самому высокому идеалу?

Нищий задумался. Нет, не над ответом — над вопросом. Я продолжал:

— Ты прикрываешься самым святым, желая принудить меня к тому, чего ты хочешь?

Его перекосило. Но не от смысла — от непонимания. Потому как не привык он глубоко задумываться. Я усмехнулся и спросил:

— А если я Бога ради не подам?

Нищий снова стушевался. Глаза его мучительно закатились. Он хрипло вздохнул и застонал:

— Но ведь мы все должны быть милосердны?

— Правильно. Должны. Причем все. В том числе и ты.

— Да не оскудеет рука дающего, — попытался извернуться он, с трудом вспомнив заученное.

— Правильно, не оскудеет, — соглашался я. — Особенно, если она пуста. Куда дальше оскудевать?

Он часто заморгал и недоумевающее мотнул головой.

— Ведь дающих мало, а берущих много, — продолжал я. — Человек в большей мере желает брать, чем давать. Ведь так… не ведаю твоего имени.

— Хват, — с затаенной гордостью выдал он.

— Ведь так, Хват? — повторил я вопрос. — Ты же не склонен отдать мне все, что собрал за сегодня?

Он грозно сверкнул глазами и на всякий случай придвинул к себе грязную дырявую шапку. На дне уныло поблескивала медная кучка. Монеты старые — позеленевшие. Но все одно — монеты.

— Не склонен, — подытожил я его безмолвное действие. — Это радует. Выходит, и я не должен ничего давать.

— Но… я ж как раз и вымаливаю милосердия. Разве твоя мошна оскудеет от одного медяка?

— Не оскудеет, — усмехнулся я. — Ибо уже оскудела. А все из-за таких, как ты. Кто жаждет брать, но не желает давать. Понимаешь?

— Нет, — искренне признался он, с опаской придвигая шапку еще ближе.

— Тогда найди того, кто поведал тебе высказывание о руке, — посоветовал я.

— Зачем? — удивился он.

— И попроси продолжения. Получается то не полная истина.

— Ааа…?!

— Да, понимаю — не найдешь, — прискорбно отметил я. Воззрился в небо, улыбнулся и вновь взглянул на попрошайку. — Тогда я сам поведаю продолжение. Хочешь?

Он молчал. Я расценил это за согласие и провозгласил:

— Да будет знать меру рука берущего.