Качели судьбы
Шрифт:
А днями — зной, духота, мглистое курево. На выцветшем голубом небе неподвижно висело нещадное солнце, ни одного облачка, да тоскливые, как бы замершие в небе, распростертые крылья коршуна. Внизу, в долине, слепяще, неотразимо сияет серебрянная гладь манящего прохладой озера, а сверху, на обрыве, под палящим солнцем дымится горячая трава.
Николя тяжело вздохнул. Отгуляли, отвеселились студенты, успокоилась округа, замолкли вспыхнувшие было скандалы рассерженных отцов и женихов. Все переговоры с негодующими местными вел ставший необыкновенно мрачным и серьезным Заррот лично. Стоило только вспыхнуть его ладоням магическим огнем, как тут же все жалобы и недоразумения забывались, внезапно успокоившиеся жители местных деревень пятились назад, нервно кланяясь и заискивающе улыбаясь.
Прошла неделя, началась другая. Никаких вестей от Гарри или Зеда не поступало, Николя не знал, что ему предпринять. Студенты отчаянно скучали от безделья — им все надоело, охоты больше их не привлекали, деревенские девушки сторонились веселых ребят, вино больше не радовало. Несмотря на строгий наказ миларда Гарридана не высовываться и не предпринимать чего-либо без него, Николя решил начать действовать, а то быть беде. Все-таки они маги, их вызвали сюда решить конкретную задачу — разобраться с непонятным, эпизодически возникающим в долине туманом. Задача — ерунда — сходить в долину, заглянуть в лес, развлечься, освежиться и обратно, во дворец. Идея понравилась всем, даже Заррот на минуту выплыл из своего мрачного отупения и поддержал общее громогласное «ура» тусклой улыбкой. Заррот очень беспокоил Николя, замкнулся, сидит спокойно, молчит почти постоянно, только огонь время от времени пробегает по его ладоням. Холодный, замкнутый, очень спокойный, но все-таки в нем чувствовалось какое-то странное и очень пугающее внутреннее беспокойство — быть беде. Заррот снова улыбнулся, о чем-то спросил Мелинду, что-то шепнул Ганне, та засмеялась, игриво обнял Вересу.
Отлично, все с Зарротом нормально, просто жарко очень, просто всем здесь скучно, смертельно скучно…
Всем идея просвежиться очень понравилась. Только дракатон как всегда нахмурился, он всегда недовольно поджимал губы, когда речь заходила о Запретном лесе. Надо бы пораспрашивать его, хотя что он может знать? Ну что же, завтра они идут на охоту!
Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Она предала его, грязная потаскушка! Отдалась вонючему мутанту! Он раскрыл ей свое сердце, вынул его их груди и положил ей под ноги, а она растоптала его. Если бы хотя бы ради императора или того же герцога Гарридана, это он еще принял бы, но ради урода-мать-его-мутанта! Это он не мог простить — никогда! Голова расскалывалась уже который день, все тело ломило, сердце выскакивало из груди и жара эта ненормальная. Все нормальные люди страдают, а этой полуящерице хоть бы что, кажется, ему чем жарче, тем лучше, он только глазами своими змеиными хлопает, да шипит на каждого, кто осмелится подойти к ней ближе чем на два шага, очень больших шага. И эта, тварь, глазами молча пучит и испуганно хватается за урода своего постоянно. Они как приклеенные друг к другу, наверное и в туалет вместе ходят. И каждую ночь они вместе идут в ее комнату, а там… Очередная мучительная ночь только что пришла с темного востока, опять без сна, гореть от ненависти, они заплатят за все… Он чувствовал себя воздушным шаром, из которого выкачали весь воздух. Ему было больно дышать, словно проклиная кого-то, он поднял сжатую в кулак руку, посмотрел на свою ладонь, по ней бежал голубой ручеек огня — этим его не уничтожить, он уже пробовал, надо что-то другое, он под защитой печати, Николя и все другие предали его, все поддерживают этого урода, вон, Зои что-то говорит мутанту, Джеймс шутливо ударяет его по плечу, урод отшучивается… Надо что-то придумать. Он еще сам не знал, что, но он придумает…
Она еще больше расцвела. Когда она, держа урода за руку, пришла тогда, он все сразу понял, они были вместе — она показалась ему совсем не такой, как прежде. Ее движения стали более плавными, кожа теплее, и даже походка, даже то, как она шла, — всё было каким-то другим… Она была уже не просто красивой девушкой, которую он желал каждой клеткой своего тела, было в ней что-то новое, волшебное и безумно притягательное, страсное, сводящее с ума. И если раньше он не был уверен, любит ли он ее или просто хочет ее невинное тело — то теперь он это ясно чувствовал — любит, она будет его. Она ничего больше не скрывала; полная жизни, близкая ему как никогда прежде, она была прекрасна, это ее фарфоровое личико, прекрасные черные волосы, изящное тело, созданное для любви, она подарит ему такое счастье, только она…
Она причинила ему зло уже тем, что так красива, тем, что она именно такая, какая есть, готовая жертвовать собой ради других, так преданно заглядывающая в уродские глаза мутанта, тем, что, приоткрыв перед ним врата рая и поманив надеждой на обладание ею, на то, что он сможет назвать ее своей, она вдруг жестоко от него отдалилась и наконец тем, что она позволила этому дерьму трогать ее, быть внутри нее…Он испачкал ее, испоганил…
Интересно, а что это за браслетики такие красненькие на нем, это ведь тот самый, знаменитый клементин, и кожа у урода под ними такая воспаленная, зачем Гарри одел их на него? Любопытно. А зачем? А где можно добыть клементин? Надо подумать, Николя не поможет, а вот в деревне должны знать.
— Завтра идем в долину, посмотрим на этот опасный туман, — говорит Николя, с беспокойством смотрит на него, надо успокоить идиота куратора, через силу улыбнулся, — от меня ни на шаг, мало ли что, ничего не трогать, никуда не лезть. — Все деловито кивают, слушают грозного куратора, — да, да, никуда, только бы не передумал, сопля трусливая, вечно трясется из-за всего,
— Слушаемся и повинуемся, о грозный куратор, — глухо рассмеялся Заррот. Это был короткий, безрадостный смех. — Николя заметно успокаивается, он доволен, такое развлечение придумал, а то все мрачные тут такие от жары и от скуки, да, от скуки… Она тоже была здесь, он ее не видел, но теперь он мог обонять ее… и этот ее аромат. Этот аромат… Дерьмо, дерьмо…
Девчонки, крича от восторга, целовали его, а он улыбался веселой, наклеенной улыбкой. Всю ночь его трясло, дерьмо, дерьмо…
— Тебе холодно?.. Она замерла в его объятьях, положила голову на плечо Эссейла. В ее неподвижности, как и в любом ее жесте, таилась какая-то звериная грация.
Девушка потянулась всем телом, закинула голову вверх, с удовольствием окунулась в мерцающий омут тепло-оранжевых глаз. Улыбнулась. В ее глазах сияли звездочки, и на приоткрытых, влажных и припухлых от его поцелуев губах словно вспыхивали искры.
— Нет, нет… Просто слишком тебя люблю, вот меня и потряхивает…Ты понимаешь, — сказала Айрин шепотом, — я слишком счастлива, я чувствую, как я вся должна перелиться в какую-то еще большую радость… Так я вся полна…
"Только теперь я начинаю по-настоящему жить, — подумала Айрин, еще крепче обнимая своего дракатона. — Только теперь я наконец-то стала самой собой… или вот-вот стану. Потому что раньше — мне всегда чего-то не хватало и я чувствовала, что иду не по тому пути”
В тот день когда Эссейл, держа ее крепко за руку, привел свою аларианту обратно в дракатонский замок, шипя и раздраженно раздувая ноздри, если по его мнению кто-то осмеливался слишком близко подойти к его паре, начались для Айрин эти последние дни ее нового, счастливого мира. Она прекрасно знала, что их осталось немного, насыщенных зноем пылающего лета, ярких, радостных и беспечных. Так получается, что люди, привыкли думать, что будущий день так же ясен, как вдалеке синеватые очертания гор, но даже умные и прозорливые люди, на самом деле, не могут ни видеть, ни знать ничего, лежащего впереди небольшого, мимолетного мгновения их жизни. Айрин это понимала теперь, как никто другой. За этим мгновением, многоцветным, насыщенным запахами, наполненным биением всех соков жизни, лежал непостижимый мрак… Туда ни на волосок не проникали ни взгляд, ни ощущение, ни мысль, и только, быть может, неясным чувством, какое бывает у зверей перед грозой, воспринимала испуганная девушка то, что надвигалось и оттого только крепче прижимала она к себе своего мужчину, свое счастье, словно говоря, «не отдам, мое!». Это чувство было, как необъяснимое беспокойство. Она откуда-то знала, что в это самое время на землю опускалось невидимое облако, бешено крутящееся какими-то торжествующими, и яростными, и какими-то падающими, и изнемогающими черными очертаниями — в этих черных тенях она видела десятки и сотни жестоких дракатонов, скачущих во все стороны Суларии, проверяющих места практики евронийских студентов — курс за курсом и глаза их наливались отчаянной яростью и узкие губы шептали «уничтожить, уничтожить…», и видела она Гарри, торопящегося на черном коне, и мрачной тенью следовал за ним ужасный Саблот.
Она чувствовала, что мужчина волнуется.
— Ну что?
Дракатон вздохнул:
— Не нравится мне этот завтрашний поход. Не знаю что, но что-то царапает меня какое-то беспокойство, — мужчина слегка повел плечами, словно желая освободиться от тяжести бремени размышлений. — Может, ты здесь останешься? Может не пойдешь?
— И что? Оставишь меня здесь одну? — Не поверила Айрин. Одним из самых страшных испытаний для Эссейла были теперь те ужасные пять, а иногда и шесть минут, которые она проводила в туалете в одиночестве, без его присмотра. Эссейл вздрогнул, покачал головой. — Так что идем вместе. Да и что с нами может случиться? Не забывай, мы маги, очень сильные маги, одни из самых лучших.
Эссейл закрыл глаза и неохотно кивнул. Когда он заговорила, его хриплый голос был полон тревоги.
— От меня ни на шаг, великий маг, поняла? — Айрин кивнула, облизнула губы, может теперь, после всех этих разговоров, он может начать утешать ее, потянулась губами к взволнованному мужчине, — Моя радость, мое сердце, возлюбленная моя, звезда моя, жизнь моя…
Он внезапно так стиснул ее в объятиях, что у Айрин хрустнули все косточки, и она лишь крепче прижалась к его сердцу.
День выдался жаркий и душный. Студенты рано утром собрались вокруг куратора. Вышли пораньше, до наступления дневного пекла.
— Ну, объясни нам, что тебе удалось выяснить? — Спрсил Джеймс Николя, топая по широкой тропинке, все остальные с любопытством прислушивались. — Что это за знаменитая Долина лилий и почему ее все так боятся в окресных деревнях?
— Долина лилий — прекрасное место, — ответил Николя, повторяя все то, что сказали ему местные уроженцы. — Эти примитивные простолюдины говорят, туда собирается нечистая сила, и ведьмы, окруженные смертельным туманом, справляют там свои мерзкие праздники. Кто дорожит своей жизнью, не должен к ним приближаться.