Чтение онлайн

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Я заметила это случайно. Утром, за завтраком, когда листала новостную ленту, надеясь найти хоть что-то о поисках. Раньше сообщения о пропавшем самолёте были в топе — первые строчки, крупные заголовки, горячие обсуждения. Теперь они ушли куда-то вниз, спрятались между сообщениями о политике, экономике, светских скандалах. Я пролистывала страницу за страницей, и чем дальше, тем сильнее сжималось сердце.

Вот сообщение о том, что в Госдуме приняли новый закон. Вот новость о том, что известный актёр разводится с женой. Вот статья о том, какие фильмы выходят в прокат в феврале. А о самолёте — ничего. Только если специально искать в поиске. Только если знать, что искать.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Мир живёт дальше. Люди просыпаются, пьют кофе, идут на работу, строят планы. Для них эта история уже не новость. Для них это просто строчка в ленте, которую можно пролистать. Для меня — вся жизнь.

Я отложила телефон, допила остывший кофе. За окном было серое февральское утро, снег таял, превращаясь в грязную кашу, и город казался уставшим, больным, как я. Три недели прошло с того вечера. Три недели ожидания, надежды, отчаяния. Три недели, за которые мир успел забыть о том, что триста человек исчезли над океаном.

Я оделась, вышла из дома. Решила не ехать в офис — взяла отгул, впервые за всё это время. Кирилл не возражал, только спросил, всё ли в порядке. Я сказала, что да, просто нужно побыть с подругами. Он не стал спрашивать, с какими.

Кристина ждала меня в своей маленькой квартирке на окраине города. Она открыла дверь, и я увидела, как она изменилась за эти недели. Лицо осунулось, под глазами — тени, волосы тусклые, неухоженные. На ней был старый свитер, который она носила ещё в институте, и домашние тапки. Она выглядела так, будто не спала месяц.

— Проходи, — она отступила в сторону, пропуская меня. — Я чайник поставила.

Я разулась, прошла на кухню. Здесь всё было по-прежнему — те же занавески, та же посуда, тот же запах корицы, который я помнила с институтских времён. Только на столе стояла фотография в рамке — они все вместе, на даче у Машиных родителей. Та самая, что стояла у меня на рабочем столе.

— Садись, — Кристина поставила передо мной чашку с чаем, села напротив. — Как ты?

— Нормально, — я сделала глоток, обожглась. — А ты?

— Тоже, — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Вру. Не нормально. Совсем не нормально.

Мы сидели молча, пили чай, смотрели в окно, где серое небо сливалось с серыми крышами. Я думала о том, как мы сидели в этом кафе, выбирали тур, спорили, смеялись. Казалось, это было в другой жизни.

— Ты заметила? — спросила я. — Новости перестали писать. Совсем.

Кристина кивнула.

— Ещё неделю назад. Я каждый день смотрю, каждый день ищу. Сначала было много, потом всё меньше, а теперь... теперь только если специально искать.

— Мир живёт дальше, — сказала я, и голос мой прозвучал горько.

— А мы нет, — Кристина поставила чашку на стол, и я увидела, как дрожат её руки. — Мы застряли. В том дне. В том вечере. В аэропорту. Я до сих пор просыпаюсь и думаю, что они скоро позвонят. Что это была ошибка. Что самолёт сел в другом месте, и они просто не могут связаться.

— Я тоже, — я сжала чашку, чувствуя, как тепло переходит в пальцы. — Каждое утро. Проверяю телефон, смотрю на сообщения. Думаю, может, сегодня ответят.

— Не ответят, — Кристина покачала головой, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза. — Я уже не надеюсь. Я не хочу, но я перестала надеяться.

— Не говори так, — я положила руку на её ладонь. — Нельзя терять надежду.

— А зачем она? — Кристина посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. — Зачем надеяться, если с каждым днём шансов всё меньше? Зачем верить, если они не верят? Поиски приостановили. Через месяц объявят пропавшими без вести. А потом? Что потом?

— Потом будем жить, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.

— Как? — она вытерла слёзы, но они текли снова. — Как жить, когда они там, а мы здесь? Как жить, зная, что они, возможно... что их...

Она не договорила. Я обняла её, и мы сидели так, обнявшись, и плакали. Плакали о Маше, о Жене, о Лере, о всех, кто был на том самолёте. О жизни, которая оборвалась. О будущем, которого не будет.

Когда слёзы кончились, мы отстранились. Кристина улыбнулась — слабо, но искренне.

— Прости, — сказала она. — Я обещала себе, что не буду плакать. Что буду держаться.

— Не надо держаться, — я покачала головой. — Не надо быть сильной. Не сейчас.

— А когда? — она вздохнула. — Когда уже можно будет? Через месяц? Через год? Никогда?

Я не знала ответа. Я сидела, смотрела на фотографию, где мы все вместе, смеёмся, обнявшись, и думала о том, что никогда — это слишком долго.

— Ты помнишь, как мы выбирали тур? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Помню, — Кристина улыбнулась, и в улыбке её появилось что-то тёплое. — Ты тогда сказала: «Потом сюрприз будет». А мы не хотели ждать.

— А ты не хотела лететь, — я тоже улыбнулась. — Говорила, что лучше дома остаться.

— И осталась, — она покачала головой. — В итоге осталась. Из-за какой-то дурацкой аварии.

— Это не дурацкая авария, — я сжала её руку. — Ты не виновата. Ты не могла знать.

— А ты? — она посмотрела на меня. — Ты виновата?

Я молчала. Виновата ли я? Если бы не работа, если бы не Кирилл, если бы я полетела с ними... Может быть, они бы опоздали. Может быть, не сели бы на этот рейс. Может быть, всё было бы иначе.

— Инга, — Кристина наклонилась ко мне, заглядывая в глаза. — Ты не должна себя винить. Слышишь? Ты осталась не по своей воле. Ты хотела лететь. Ты собиралась лететь. Это не твоя вина.

— Но если бы я...

— Никаких «если бы», — перебила она. — Мы не знаем, что было бы. Может быть, если бы ты полетела, они бы всё равно сели на этот рейс. Может быть, вы бы все были там. Может быть, ничего бы не случилось. Мы не знаем. И никогда не узнаем.

Я смотрела на неё, и внутри, в самом глубоком месте, что-то отпускало. Не полностью — чувство вины не уходит так просто. Но становилось легче. Потому что она была права. Я не могла знать. Никто не мог.