Чтение онлайн

То, что Гийом рассчитывает на наше скорейшее воссоединение в Париже и именно это для него было метацелью бюрократической волокиты, стало для меня совершенной неожиданностью. По-моему, за годы, проведенные вместе, мы открыли секрет идеальных отношений — жить на два дома. Теперь, когда так ловко разрешены вопросы с визами, можно было вернуться к привычной схеме путешествий раз в месяц — не надоедать друг другу, чтобы успевать соскучиться. Глупо было выпускать из рук такой золотой грааль.

Однако оказалось, что, несмотря на мизантропические постеры и мечты стать рок-музыкантом, Гийом человек семейный. Он гордился тем, что в его роду не было разводов, и заявлял, что не собирается стать первым, которого постигнет это несчастье. Он был фактором притяжения нашей пары, а я — фактором отстранения. Хорошо, что бюрократическая машина предоставляла мне еще несколько месяцев отсрочки переезда: наш брак пока что был действителен только в России и предстояло «перевести» его во французскую реальность. В ожидании последних бумаг я спешно наедалась всеми удовольствиями московской жизни: встречалась с друзьями, ходила на каблуках, посещала пресс-ужины и смачно, от души, обсасывая косточки, обсуждала сплетни на редакционной кухне. Париж представлялся мне провинциальной дырой, где нет светской жизни. По крайней мере, для меня.

Москва делала все, чтобы меня удержать. Прежние любовники вдруг стали уходить от жен и выступать с предложениями руки и сердца; сестра съехалась с бойфрендом, оставив в распоряжении Кьяры целую комнату; мэрия стала поговаривать о необходимости проложить по городу велосипедные дорожки — что было бы кстати, ведь редакция как раз переехала на расстояние двух остановок метро от моего дома. Даже погода стояла не по-осеннему приятная — Москва давала невыполнимое обещание исправиться в смысле климата. А когда в посольстве мне вручили копию французского свидетельства о браке, мой родной город выложил последний козырь: главный редактор научно-познавательного журнала предложил мне стать его заместителем по части путешествий.

Я не могла не согласиться. Это было логичным этапом после многих лет работы и, главное, сулило зарплату, с которой в Москве можно было гордо задирать нос, да и в Париже не чувствовать себя нищим эмигрантом. Но и согласиться я тоже не могла: Гийом заметно исхудал, экономя на бизнес-ланчах, чтобы каждые полтора месяца покупать авиабилеты туда-обратно. Пока его ровесники защищали докторские диссертации, чтобы подольше не покидать уютную университетскую скамью; пока уезжали в Южную Америку, реализуя святое право француза на ann'ee sabbatique [33] ; пока подрабатывали домработницами, не заглядывая в будущее, или играли на гитарах в кафе, мечтая о стадионах, бедняге Гийому приходилось думать о семейной страховке и устройстве дочери в детский сад. Приступы паники случались у него раз в месяц, приступы уныния — каждые выходные.

Между тем Кьяра из симпатичного комочка вдруг превратилась в ходяще-говорящую мадемуазель со своей точкой зрения на все и, самое неприятное, со своим вектором движения, который всегда отклонялся от моего. И вот она взяла за правило перед сном целовать папину фотографию, тереть его лицо пальчиком и шептать какие-то утешительные слова. В общем, сердце мое дрогнуло, и я согласилась, что дешевле будет переехать. Ну, хотя бы до тех пор, пока Гийом не станет миллионером и не сможет летать в Москву каждые выходные.

Хорошие женщины становятся стервами от обманутых ожиданий, факт.

Главный редактор воспринял новость стоически и даже согласился на беспрецедентный в истории журналистики шаг — отпустить своего зама за три тысячи километров. В конце концов, летать в командировки из Парижа даже удобнее, а раз в три месяца приезжать в Москву на сдачу номера — небольшая плата за полноценную семейную жизнь.

Гийом, как мог, старался смягчить мне период адаптации. Он охотно брал на себя все административные демарши. Он записывал Кьяру на прием к педиатру, он обсуждал с банком состояние моего счета, он нес ответственность за не вовремя доставленные покупки из интернет-магазина. Он был в ответе за всех французов и всё французское. То есть кругом виноват. Те, кто любит рассуждать, как нашу сферу услуг испортили советские времена, никогда не жили во Франции дольше двух недель. Магазины здесь открыты в самое неудобное для работающих людей время, и продавщица никогда не задержится на пару минут, чтобы отпустить вам ту кофточку, которая так прекрасно села на вас в обеденный перерыв, когда в кошельке, как назло, недоставало двух евро, чтобы ее купить. А если вдруг вы привыкли обедать не с полудня до двух, а, к примеру, с трех до пяти, забудьте мечты уписывать салат «Нисуаз» на террасе кафе у фонтана — кухни закрываются в два и отдыхают до семи, то есть до ужина. Справочные телефоны повсюду платные, даже в интернет-магазинах и банках. Онлайн-коммерция пребывает в зачаточном состоянии: ждать доставки приходится неделями, обмен и возврат практически невозможны, претензии принимаются опять же по платным номерам. Хваленая услужливость продавцов-консультантов заканчивается ровно тогда, когда иссякает набор реплик, которыми их снабдил кодекс поведения работника.

Любая нестандартная ситуация страшно раздражает терпимых французов. А я — сплошная нестандартная ситуация.

У меня есть зарплата, но нет рабочего контракта, поэтому банк рад открыть текущий счет на мое имя, но не может выдать банковскую карту, чтобы им распоряжаться.

Я трудоустроена, но в другой стране, при этом страховая компания предпочитает думать, что я работаю, чтобы не вписывать меня в медицинский полис мужа, а агентства недвижимости считают, что не работаю, и поэтому наше досье на съем квартиры считается безнадежным.

Я провожу в трудах весь рабочий день, но при этом сижу дома; моего ребенка могут взять в детский сад, но только на четыре часа — до тех пор, пока я не начну работать полностью вне дома.

Мне частенько хотелось взять эту страну за плечи и хорошенько встряхнуть. Казалось, она населена не людьми, а машинами, которые обрабатывают полученные данные на основании жесткой инструкции и выдают решение, составленное из предписанных реакций на разные составляющие одной ситуации. Не существует таких понятий, как «обходной путь», «персональный подход» или «комплексное видение проблемы». Нет, конечно, человек свободен быть не таким, как все. Но Система во имя самосохранения свободна чинить ему в этом непреодолимые препятствия. Это было новой трактовкой французского понятия libert'e.

С болезненной завистью я читала блоги своих соотечественниц о том, как они адаптировались во Франции. Все эти «каждую среду и пятницу я покупаю багет у мсье Аконье, очаровательного пузатого старичка в пенсне» и «собирать грибы мы ездим в лес под Сантени, ну знаете, там где автотрасса сворачивает к Ормессону» вызывали у меня животное раздражение. От того, как бойко эти дамы предъявляли друг другу свидетельства удачного офранцуживания, я чувствовала себя в еще большей изоляции. Они метили территорию, на которую у меня тоже, по идее, должны были бы иметься виды. Однако мое сердце ни к чему тут не прирастало. Ни к булочным, ни к цветочным ларькам, ни даже к кафе — ну разве что про универмаг «Монопри», расположенный прямо под домом, я могла сказать «свой» и узнать в лицо его кассирш, если случайно встречу их на улице.

Я работала как вол, сидя взаперти в мрачной, сырой и неуютной квартирке, чтобы дотягивать до жалованья начальника смены в том же «Монопри». И понимала, что на большее рассчитывать не приходится: на родине я занимала должность, выше которой подняться вечно отсутствующей не получится. Во Франции же и без меня хватало грамотных эмигрантов, которые с лихвой удовлетворяли потребности немногочисленных СМИ русскоязычной диаспоры. Здесь годами стояли на бирже труда переводчики, экономисты и менеджеры среднего звена — люди, способные принести экономике страны куда большую пользу, чем журналисты с посредственным знанием французского.

Эго переносило удар за ударом, но добило его то, что чернокожая няня без специального образования, но с морем свободного времени в Париже зарабатывает больше меня, окончившей МГУ с красным дипломом. Необходимость прозондировать рынок нянь возникла, когда, чтобы выкроить время для спокойной работы, я стала спать по четыре часа в сутки и, как следствие, называть мужа именем начальника.

Нянь хотят все, за них борются, ругаются и торгуются, и их всегда не хватает. Ведь у парижанок не принято сидеть с ребенком дольше трех-четырех месяцев. Несчастные матери рыдают и жалуются, что рожают детей для того, чтобы их воспитывали незнакомые африканские тети, но, как только оплачиваемый декретный триместр заканчивается, послушно выходят на работу. Как и наше законодательство, французское позволяет женщинам сидеть с детьми хоть до года, хоть до полутора — место у нее не отберут. Но если русской маме кажется негуманным оторваться от младенца через три месяца после родов, то французской категорически непонятно, как можно сидеть на мужниной шее и отказываться от собственного карьерного роста целых полтора года под предлогом ухода за ребенком.

Самое неприятное, что няни тут не частные работницы, вступающие в деловые отношения с семьей, а государственные служащие. То есть родители за услугу присмотра за ребенком платят деньги не конкретному человеку, а государству. Отсутствие персональной ответственности перед семьей, где она трудоустроена, дает няне ощущение безнаказанности и всевластия — ощущение вообще крайне вредное, но прямо-таки преступное для тех, кто работает с детьми.

В общем, от идеи взять няню мы быстро отказались. С Кьярой гуляли друзья и друзья друзей. Особенным спросом она пользовалась тогда, когда у кого-то из них на горизонте маячил новый роман. Однажды начала многообещающих отношений совпали сразу у троих знакомых, и Кьяра была расписана на полторы недели вперед. Ведь нет ничего приятнее — и поучительнее, — чем прогуливаться по Ботаническому саду в обществе новой пассии и чужого ребенка. Чужой ребенок вообще прекрасный тренировочный снаряд: на нем можно безболезненно протестировать готовность друг друга к серьезным отношениям, а когда он начнет досаждать — сдать родителям, которые еще долго будут кричать вслед слова благодарности.