Чтение онлайн

В Париже между тем наступила зима. Готовность друзей гулять с коляской уменьшалась пропорционально понижению температуры за окном. Кьяра оказалась совершенно равнодушна к развивающим играм, плюшевым зверям и музыкальным книжкам, ее любимой и единственной игрушкой была мама. Дочка требовала неослабевающего внимания — так же как и журнал. В цейтноте из расписания были выкинуты посещения массажиста, маникюр, педикюр, окрашивание волос и шопинг. Мне казалось, что из меня по капле выдавливают женщину. Внешне у меня с ней уже осталось мало общего.

Я привезла ворох платьев — мне никак не представлялось случая их надеть.

Я привезла целую коллекции туфель на каблуках — в светлое время суток на них смотрели с подозрением.

Я привезла прозрачные комбинации и кружевное белье, чтобы быть неотразимой в постели, но, когда в доме нет центрального отопления, немыслимо спать в чем-то, кроме байковой пижамы.

Целыми днями я ходила укутанная, как капуста, во все флисовые одежки, пила горячий чай и включала попеременно радиаторы в комнатах. Электричество обходилось дорого, и каждый раз, получая счет за электроэнергию, Гийом строго смотрел на меня и говорил, что я — черная дыра в семейном бюджете. Видеть себя в зеркало становилось страшно, потому что существо напротив не имело шеи, сутулилось, тряслось мелкой дрожью и смотрело на меня жалостливыми, красными от бесконечного глядения в монитор глазами. Замужняя я нравилась себе куда меньше, чем в девичестве.

Возвращение Гийома с работы было единственной радостью в череде унылых и однообразных дней. Если он задерживался в офисе на полчаса, у меня портилось настроение на целый вечер, а если пропускал с коллегами стаканчик после работы, у меня начиналась истерика. Все чаще я встречала его слезами и оскорблениями, и семейный ужин перерастал в перепалку.

Как-то в субботу днем Гийом отпросился посмотреть матч регби в спорт-бар. Кьяра в это время отказалась спать в свою обычную сиесту — мой единственный перерыв в течение дня — и заодно обкакалась. Причем делать это она надумала за диваном в гостиной, а когда я погналась за ней с требованиями немедленно прекратить этот асоциальный акт, она пробежала по кругу через обе спальни и кухню, не переставая какать. В итоге Кьяра была посажена замачиваться в душевой поддон, а я металась по комнатам с разноцветными тряпками (потому что черная, которая подходила к ковру в нашей комнате, пачкала светлый ковролин в детской). Оттирая какашки, я прислушивалась к звукам на лестничной клетке: матч закончился полчаса назад, муж должен вот-вот вернуться. Это сулило хоть какое-то облегчение.

Когда еще через час он пришел, обвешанный пакетами с продуктами, довольный, расслабленный и пахнущий пивом, я была уже вне себя:

— Где ты был?! Где ты был, я тебя спрашиваю?! Решил расслабиться? А потом еще расслабиться? Двух часов матча тебе не хватило??

— Я по дороге заскочил в магазин, а там встретил соседа, и мы выпили по стаканчику в баре на первом этаже …

Красная тряпка не могла бы сильнее подействовать на быка. Я затолкала Кьяру в детскую, захлопнула дверь и перешла на крик. Все горькие размышления о женской доле, копившиеся во мне неделями, выплескивались наружу и затапливали квартиру:

— Из-за тебя я притащилась в незнакомый город, в эту убогую микроскопическую квартиру, из-за тебя я бросила свою нормальную московскую квартиру с центральным отоплением, своих друзей, свою работу, а ты! А ты!! А ты не можешь даже субботний вечер посвятить семье!

— Дарья, прости меня, пожалуйста. Вечер только начинается! Я сейчас приготовлю курицу в карри! — тихо увещевал меня Гийом, на всякий случай прикрываясь дверцей шкафа.

— Курицу? В карри ты приготовишь?? Давай выметайся отсюда быстро, чтоб глаза мои тебя не видели, иди в бар, откуда пришел!

Я кричала эти слова от души, но в то же время внутри меня все молило, чтобы только он не ушел сейчас. Не бросил меня наедине с моей разрушительной яростью. Чтобы он нашел слова, жесты, интонации, которые бы меня успокоили. Мне самой было от себя страшно.

Но слава богу, он совсем на меня не похож. Он не ушел, хлопнув дверью, как сделала бы я на его месте. Он грустно ходил по квартире, от холодильника к плите, кидая на меня покаянные взгляды. Я делала вид, что смотрю телевизор, и источала в атмосферу разряды ярости. Гийом расстелил салфетки, разложил приборы, достал бутылку вина из камина, за неимением места переоборудованного в винный шкаф.

— Дарья, пожалуйста… Я же не сделал ничего плохого, — прошептал он, стараясь не разбудить притихшую фурию, и поставил передо мной бокал. — Смотри, я купил твоего любимого гевюрцтраминера [34] .

Я молчала.

— Дарья, — он осторожно, как гранату без чеки, взял мою руку, — я очень тебя люблю и ужасно сожалею, что так задержался сегодня. Я был неправ. Я знаю, как трудно тебе дался переезд и как ты устаешь за неделю, работая и следя за Кьярой, да еще в этой депрессивной квартире, где никогда не бывает солнца.

Мои губы дрогнули от жалости к себе и от того, какой он все-таки хороший.

— Когда ты злишься, я чувствую себя ужасно: значит, я оказался не на высоте, не смог сделать тебя счастливой, хотя этого хочу больше всего на свете, — говорил он, и я чувствовала, что впадаю в сладкий гипноз. — Но я недавно поймал себя на мысли, что если я не в офисе и не дома, то рефлекторно задаюсь вопросом, не делаю ли я что-нибудь плохое. Так не должно быть, ты понимаешь? Это ненормально.

Я сделала едва заметный кивок.

— Это все от изоляции. Ты должна чаще выходить, завести друзей — своих друзей, а не моих, хотя они тебя очень любят, — записаться на какие-нибудь курсы — в общем, вести социальную жизнь, — продолжал увещевать Гийом. — Скажи мне только, в какие вечера нужно оставаться с Кьярой, и я возьму ее на себя.

— Друзей не заводят от скуки, знаешь. Найти друга — это такая же удача, как найти хорошего мужа, — слабо запротестовала я сквозь накатывающиеся слезы. — И потом, я переехала сюда не ради Парижа, новых знакомств и каких-то курсов. А ради тебя. Я хочу проводить больше времени с тобой. Может, потом это изменится, но ведь мы только недавно поженились. Я скучаю по тебе, мне тебя не хватает. И я ничего-ничего не успеваю…

Последнюю фразу я еле проговорила — губы скривило, и из горла начали вырываться икающе-рыдающие звуки. Гийом крепко обнял меня:

— Я все понимаю. Прости, что так получилось. Обещаю, я постараюсь приходить раньше.

Я тоже многое поняла тем вечером. Так выглядит типичный кризис адаптации. Как и многие жены-эмигрантки, я не старалась создать себе среду обитания на новом месте и все свои ожидания взвалила на мужа, который был хоть и любящим, терпеливым, внимательным, но все-таки человеком. А одному человеку не под силу удовлетворить все многообразие потребностей в общении другого человека. Поэтому, когда ко мне вернулась способность говорить на низких тонах, мы постановили: если Гийом задерживается на работе, или выпивает с друзьями, или играет в теннис, или смотрит матч по регби, на той же неделе я беру себе свободный вечер. Он приходит домой пораньше, а я с семи часов предоставлена сама себе. Баш на баш. Гийом радостно принял условия.

В первый раз вырвавшись на улицу в платье, на каблуках и без коляски, я в нерешительности остановилась на перекрестке. Вместо радости от вновь обретенной свободы внутри была растерянность. Что теперь делать, куда идти? Чем себя занять, если два самых любимых человека остались дома? Зачем нужна была эта дурацкая система компенсаций, если вместо того, чтобы наказывать мужа за опоздания, я у самой себя краду драгоценные часы общения с семьей? Больше всего тогда мне захотелось вернуться, забежать в подъезд, подняться на третий этаж, перепрыгивая от нетерпения через две ступени, постучать в дверь и окунуться в Любовь, безусловную и абсолютную, которой наполняют для меня пространство муж и дочка.