Чтение онлайн

— А как насчет того, с кем остается ребенок после развода?

Дама непонимающе уставилась на меня:

— Суд решает это, исходя из интересов ребенка, но, конечно, как правило, его оставляют с матерью.

— Даже если она иностранка?

— Иностранцы имеют здесь те же права, это же СВОБОДНАЯ СТРАНА, — проскандировала она, удивляясь тому, что до меня до сих пор не дошло.

— Даже если она русская?..

Тут соцработница сбилась с декламационного тона и замямлила:

— С русскими ситуация сложная, это правда. Все потому, что русские женщины имеют тенденцию уезжать домой после развода.

— Странные они, действительно, — пожала я плечами. — Куда как лучше выйти замуж, чтобы зацепиться во Франции, и потом, зацепившись, развестись.

Женщина смотрела на меня пустыми глазами: ее третий глаз в это время бегло просматривал список рекомендованных министерством реакций на непредвиденные вопросы.

— Суд решает, исходя из интересов ребенка, а не матери. А суд может посчитать, что во Франции ребенку будет лучше. Но если вы хотите, я дам вам координаты адвокатов по семейному праву, которые точно знают по этой теме больше меня.

Меня пока интересовал чисто теоретический срез проблемы — жить с Гийомом мне скорее нравилось, чем нет. Но конечно же так не может длиться вечно: Бегбедер доказал, что любовь живет три года. Поэтому я не отказалась и от конкретики и записала на полях тетради три адреса юридических консультаций.

Ровно в шесть вечера я вышла из железных ворот социального центра, обогащенная знаниями. Я узнала, например, что женщине во Франции не требуется разрешение мужа, брата или отца, чтобы учиться или работать, что она может выходить замуж по собственному желанию, но только достигнув восемнадцати лет, что ей не возбраняется открывать волосы и плечи взглядам окружающих, а лицо запрещено скрывать под хиджабом. А также что в мире на сегодняшний день всего две светские страны, то есть такие, где церковь конституционно отделена от государства, — Франция и Турция. Уверения, что в российской конституции также прописано отделение церкви от государства и закон божий в школах не преподают, были встречены снисходительно: мол, мы знаем, каково вам там, в России, — вас заставляют верить во всякие небылицы. Нам-то из Франции виднее, что ваше государство вовсе не светское.

— Бонжур, мадам Кнйя… Кнйю… Княв…

— Бонжур, мадам Голлаз! — ответила я с улыбкой директрисе детского сада, куда Кьяра ходит уже третий месяц.

Здесь привыкаешь широко улыбаться, даже получая извещение о забастовке, которое я не глядя сунула в карман, — забастовки традиционно приходятся на первую половину дня, а мы ходим во вторую. Кьяра деловито уселась на ковер и сняла ботинки. Я переложила ортопедические стельки в сменные тапочки, переобула дочку (я одна-единственная из группы по русской традиции ношу ей сменную обувь), подтянула разъехавшиеся петухами хвостики. Кьяра выгибалась, торопясь на свою игрушечную кухню возиться с миниатюрными кастрюльками. Она уже прилипла к стеклянной двери игровой и ждала, пока я надену на сапоги малинового цвета бахилы.

— Бонжур, Кьяра! Бонжур, мама Кьяры! — поприветствовали нас воспитательницы. Дети, те, что меньше стеснялись, последовали их примеру в меру возможностей.

Михтаб, дочери француженки и сирийца, не удавалось «бо», а также «р» и мягкое «к», и казалось, что она говорила в нос: «Нжу, Яла».

Шайли, маленький франкомарокканец с кожей цвета ириски и ресницами-опахалами, пока говорил одними глазами, но в них можно было ясно прочесть смесь радости и тревоги: Кьяра, бывало, поколачивала его деревянным паровозом.

Георг происходил от распространенного ныне союза француза и китаянки; его азиатские глаза и прямо торчащие, как иглы, черные волосы никак не вязались с традиционным именем английских монархов. Он подбегал ко мне вплотную с обворожительно щербатой улыбкой, вручал мне разом игрушечных динозавров, вагон паровозика, сковородку и пару фломастеров. Он был очень открытым и общительным юношей, несмотря на снобское имя.

Божан, самый старший из всех, словно стеснялся своего раскатистого болгарского «р» и почти все время молчал, однако при виде нас его сумрачное лицо озарялось подобием улыбки: воспитательница говорила, что он слегка влюблен в Кьяру, а в те дни, когда нет Клементины, влюблен серьезно.

Клементине, наоборот, из всей приветственной фразы особенно удавалось грассирующее «жууууур», и она тянула его самозабвенно, с удовольствием, как музыкальную ноту. Эта девочка-ангел, всегда опрятная, чистая, розовощекая, с заколочками вдоль каштановой челки, словно вышла из Парижской палаты мер и весов, где рядом с эталонными метром и килограммом хранили, вероятно, и эталон чистокровного французского ребенка. Все остальные дети рядом с ней казались генетическим браком большей или меньшей тяжести. В том числе Кьяра, которая вроде тоже белокожая и с каре под Мирей Матьё, но при этом не способна носить заколочки дольше пяти минут и непременно разукрашивается с головы до ног всеми использованными за день фломастерами.

Рослый Матьё здоровался подъемом руки. Его кучерявые волосы обычно перетянуты розовой резинкой, и, честно говоря, лицом он совершеннейшая девочка. Возможно, он девочка не только лицом, я этого никогда не узнаю. Гийом говорит, у какого-то колониального племени принято называть детей строго по святцам, невзирая на пол. Девочке Матьё могло не повезти родиться в день святого Матьё — судя по виду, она была как раз из какого-то колониального племени, сильно удаленного от метрополии.

Впервые увидев группу, в которой Кьяре предстояло проводить полдня, я поспешила сделать ей прививку от туберкулеза. В Москве я от нее отказалась, сославшись на то, что мой ребенок растет в благополучной семье и в хороших жилищных условиях. Я не предполагала, что в детском саду она будет спать на общественном матрасе, по которому кто угодно может пройти в уличной обуви, и облизывать те же игрушки, что дети из ЮАР, где туберкулез до сих пор является одной из главных причин преждевременной смерти.

Нам, конечно, страшно повезло. Добыть место в парижском садике, пусть и на полдня, через две недели после оформления заявки — это почти так же невероятно, как выиграть машину в лотерею. Мне хотелось сделать отзывчивым сотрудницам что-то приятное. Поэтому, когда воспитательница Стефани попросила поискать в архивах нашего научно-популярного журнала фотографии женщин с детьми разных национальностей, я в очередной приезд в Москву перерыла всю имеющуюся подшивку номеров. Но, увы, ничего не нашла. И мне в голову пришла идея. Если нет фотографий, женщин с детьми можно нарисовать! Малышам это понравится даже больше, а садику придаст домашнюю атмосферу.

Попрощавшись с Кьярой, я передала воспитательнице объемную папку с рисунками. Их было десять — столько же, сколько моих «свободных вечеров» за прошедшие два месяца.

— Это мое покаяние за то, что наш журнал недостаточно интересовался темой материнства и детства, — сказала я.

— Вы сами это сделали? — удивленно спросила Стефани, открыв картонную обложку.

— Да. Но если вам не понравится, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанными их развешивать, — заверила я ее. — Я рисовала от нечего делать, так что ничуть не расстроюсь.

Это было огромной, трудноперевариваемой ложью. Я даже запнулась на словах «от нечего делать».

— Да что вы, они такие забавные! Вот эта китаянка, например. Ха-ха… и маори! Я покажу коллегам. Думаю, мы в обеденный перерыв и займемся развешиванием.

Я улыбнулась и вышла. Моя мама когда-то расписывала стены в детском садике для того, чтобы меня туда взяли, и в детском отделении кожно-венерологического диспансера, чтобы быть рядом со мной, проводившей там долгие недели из-за хронического диатеза. Это называется — преемственность поколений.