Чтение онлайн

Она задаёт два вопроса:

– Овчалова, ты куришь? Соборная, и ты?!

Во время очередной вспышки хохота, после отборно тугого анекдота - THE BEST OF VASILIY IVANOVITCH and ANOLOGICHNAYA PORNOGRAFIYA - в дверь постучали:

– Девочки, откройте!
– требовательный голос (писк мыши звучит авторитетней) нашего глубоколажаемого Иа.

Кто окрестил Иа преподавателя зарубежной и русской литературы Сергея Андреевича, науке не известно, но погремухи (вторая - Пингвин) прочно пустили корни на и так чахоточном имидже учителя, приставленного надзирать за нами.

Тишина.

– Девочки, откройте!

– Сейчас!
– фальцет Ольги насквозь проадреналинен - попалили!
– не хватает воздуха в груди, противная липкость в паху, ритмично дёргается веко. Это не спирт под чужими матрасами ныкать, это серьёзней.

Хрюша и я не теряемся: ужами заползаем под кровати. Лёжа под Танькиной пружинистой сеткой, я меланхолично затягиваюсь "опалом", сбиваю на плинтус пепел и, прожигая окурком дыру в матрасе, слушаю беседу - хе-хе, это есть концерт по заявкам с Большой Земли: специально для полуночников выступит всемирно известный юморист Иа Пингвинович Петросян. Просим, просим!

Грозно и обличительно:

– Девочки, ну вы и накурили!

Испуганно и подобострастно:

– Сергей Андреевич, мы больше не будем!

– Ну и накурили!

– Мы больше не будем!

– Ну и...- ещё раз повториться для Иа западло, как-никак филолог с дипломом.
– А это что за девушка? Как зовут?

– Игорь, - честно ответил Скунс, не успевший найти своё место в жизни: хоть и много линолеума возле плинтусов, а коли нет мозгов вовремя уйти в тень... н-да, тяжёлый случай...

Девчонки смеются, я давлюсь едва не проглоченным фильтром (нельзя же так шутить, когда я вкушаю никотин!), где-то под кроватью Овчаловой еле слышно похрюкивает Кабан.

Приговор Иа суров:

– Вон!
– и сразу уточняет, - В свою палату...

Утром Сергей Андреевич у нас - с извечной просьбой:

– Ребята, одолжите одеколон, пожалуйста.

Дело в том, что Пингвин своим литературным мозжечком не осилил догадаться - не преподают гуманитариям высшую математику!
– взять в колхоз что-нибудь для морды после бритья, и теперь после каждой шибко мужской процедуры прибегает позаимствовать "VENUS" "у временное пользование".

Я никогда не отказываю ему в столь невинном желании:

– Почтём за честь. Пожалуйста.

Надо было видеть его личико, когда нервные пальчики обхватили вожделенную поверхность флакона.

– Э-э-э...
– а дальше неловкая пауза.

Пингвин разглядывает почти пустую стекляшку. А ведь ещё вчера флакон был как только что из магазина. Полный. А сегодня...

То на одеколон, то на нас.

Мы не отводим честных взглядов: мол, как вы вообще могли такое подумать?! какая низость! Мы к вам со всей душой, а вы так отплатили за нашу доброту... а-я-я-я-яй... нехорошо...

Пингвин в сильном смущении покидает нашу гостеприимную палату.

* * *

Скунсу снится сон: у Шэрон Стоун ноги уже затекли в раздвинутом положении, а он никак не может со змейкой на ширинке договориться - и так её и сяк, и так и сяк - болт без резьбы!

– Скунс, - Олег тормошит его за плечо, - Скунс, харэ дрочить!

– А?..

– Дрочить, говорю, прекращай. Приятное это дело, мы тебя понимаем, но НЕ ПРИ ВСЕХ ЖЕ!!

– Да я за змейку... за бегунок... Сломалась...

– За змейку? Ну-ну. А если будешь и дальше дрочить, не только с бегунком проблемы будут, но и яйца отпадут! Понял?!

* * *

– Они обещали позже подъехать. Понятно? Возможны проблемы, - добавляет дёгтю Кабан. Да не ложку, а целое ведро. И не в бочку мёда.

Каждому - по ножу. Во внутренний карман афганки. У меня и у Олега ещё и топоры в рукавах припрятаны.

Мы здесь чужие. Мы в открытом космосе и без скафандров: вокруг вакуум, и некому помочь, пиво закончилось, а памперсы здесь не продают.

К тому же с нами бабы - лыбятся, сиськами трясут, смеются. Чего им волноваться? Мы за них поволнуемся. Мы же вроде как мужики, типа защитники, Всем-По-Голове-Раздаватели. А что гостей в три раза больше как числом, так и габаритами - это им, сучкам, как раз больше всего и нравится: какие мальчики! взрослые! сильные! а много как!
– и вверху много, и внизу, а посередине много-много-много и ещё немножко. Они, канарейки, настолько довольны и оптимистичны, что даже и не подозревают: если взрослым мальчикам вдруг, походя, придёт в голову разложить их, канареек, прямо на этой полянке, у ночного костра, жопой канареечной голой в листья и сучья, то...

Успеем ли мы, раздаватели, достать железо?

А если успеем, надолго ли хватит нашей обороны?

Смогу ли я, лично я, укусить лезвием живое тело? Я-то, наверно, смогу, а остальные?!

Лыбятся, смеются - девочки.

Из пластиковых стаканчиков хмуро пьют водку - мальчики.

Напротив трое: щурятся от дыма. С нами пьют, салом закусывают. Нашу водку пьют, наше сало едят, наших - наших ли?
– дур разглядывают. Остальные гости разбрелись кто куда: кто у мотоциклов тусуется, кто по лесу шарит - хворост собирает, кто... да разве за всеми уследишь?

Ночь. Звёздная. Мутная. Здравствуй, Большая Медведица, привет Умке! Не отпускай его, мамаша, на вылазку к людям: они научат его плохому и курить. А когда он вернётся, от него никогда больше не будет пахнуть молоком - перегаром будет штынять. Ну, будь здорова!..

Пью и не пьянею. Трезвый как язвенник-спортсмен - виноват адреналин. И ночь, и те, кто лыбятся, и те, кто щурятся, и водку жалко - столько зазря уходит, не для доброго дела, не для друзей и даже не в землю стаканами в жертву Дионису.

Открытый космос - что ты тут поделаешь?!

– Пацаны, а ножик есть? сало порезать?

Когда Кабан ножны на поясе расстёгивал, гости ещё не вдуплили расклад, а вот когда тесак вынимал, единогласно отпрянули. В тень. От греха, в смысле от Кабана, подальше. Значит уважают. Оно и понятно: не каждый день такую игрушку увидишь - жало в четыре пальца шириной, в один толщиной, рукоятка тоже на совесть - весь ножик от локтя до кончиков пальцев ляжет. Сало порезать? Без проблем: хоть сало порезать, хоть кости покрошить, хоть дрова в опилки извести. Кто просил?!