Чтение онлайн

— Серёжа, природа меня наполняет щедрее, чем театр, кино или лекции…

Он не всё понимал, лишь чувствуя в её словах глубинный смысл. Но почему он не понимает? Ведь не дурак. Неужели возраст, неужели шесть лет так разнят людей?

— Серёжа, а одиночество наполняет мыслями скорей, чем умные книги или разговоры…

Он только поддакивал, в то время ещё не знакомый ни с мыслями, ни с одиночеством. И он мудро смекнул, что ум и душу, как и новенький диплом в руки, вкладывает в человека высшее образование.

— Серёжа, каждый из нас в природе, но природа не в каждом из нас…

Ночевали они на галечных косах, не поднимаясь в травянистые заслоны берега, — речной ветерок сдувал тут комаров. Двухместную палатку он научился ставить один, за десять минут. Маша кипятила чай на карликовом костерке, обходясь хворостом и сушёной травой. Ясное небо расцвечивалось широкими полосами — розовая у самого горизонта, переходившая выше в светло-розовую, потом в голубую, потом в бледно-голубую и, наконец, в серый зенит над их головой. В такие закаты нежно голубела и глинистая вода реки.

Спали они рядом, в мешках. Стоило ему протянуть руку, и она бы легла на её грудь. И он бы тогда умер от удара электрического тока. Или от счастья. Рябинин считал, что Маша вверена ему на весь этот многодневный маршрут. Он её защитник, он её опора. И поэтому не то что протянуть руку, а заговорить о любви считал он кощунственным, как воспользоваться беспомощным состоянием женщины.

Вот если бы шпана вылезла из лодки… Но она, подлая, тёрлась у ларьков и гастрономов. Вот если бы тигр выскочил из пучины кустов… Но он, полосатый, бродил в сопках… Оставался алмаз. И Рябинин искал, ползая на коленях по отмелям, косам и берегам. Пока ему попадались лишь халцедоны, тёплые полупрозрачные камешки с волнистой структурой — их он набрал уже целый мешочек.

Рябинин верил в любовь безмотивную и беспричинную. Но иногда его брало сомнение… Если допустить любовь за что-то, то получался базар: у меня есть одно, у тебя есть другое — вот и любовь. Если допустить любовь ни за что, то выходила некая безликость, животность, ибо любили не именно тебя, а мужчину вообще. Подобная любовь его не устраивала. Но и любовь за что-то тоже страшила, поскольку внешнего вида, высшего образования, имущества и ярких способностей он не имел.

И опять его душу ели сомнения — чаще всего ночные, тревожные, как она лежала рядом и дыхания их почти сливались. Допустим, он молчит, скованный долгом защитника, но ведь и она ни словом не обмолвилась, ни взглядом себя не выдала. Будто и не было его полупьяного признания…

Дул приятный ветер. Они откинули полог и легли головами ко входу. Над ними повисло почти южное чёрное небо, запорошённое звёздами. Журчала вода, тихо звякая ложкой, — так они мыли кастрюлю, опустив её на ночь в бегущую реку. Уж неизвестно в каком свете — в звёздном? — видел Рябинин заброшенные за голову её руки, коричневые и тёплые, как выточенные из полуденной коры; видел темноту глаз, обращённых в темноту неба; и видел белизну начала грудей, пропадавших под вкладышем спального мешка… А может быть, он ничего не видел, а лишь смешался в голове астральный свет с его фантазией…

— Это же страшно, — тихо сказала она небу.

— Где страшно? — Рябинин радостно приподнялся.

— Если нет бога. Тогда мы останемся один на один с космосом, со вселенной…

— Бога нет, но есть настоящие мужчины, — пошутил он, намекая.

И сразу всё стало на свои места: любят не за что-то и любят не просто так — любят настоящих мужчин. Не раз об этом писалось, говорилось и пелось. Рябинин даже привстал, ожидая ответа на свои слова. Но она молчала, словно укрылась запорошённым звёздами небом.

— Маша, а кого женщины любят? — спросил он прямо.

— Настоящих мужчин.

— Это которые здоровые?

— Не обязательно.

— У которых высшее образование и должности?

— Нет.

— Умных, что ли?

— Нет.

— Которые всего могут добиться?

— Совсем нет.

— Хоккеистов?

Она даже не ответила. Но Рябинин горел нетерпеньем.

— Кого же ты считаешь настоящим мужчиной?

— Борца, Серёжа.

Он чуть не хмыкнул. Очкастый эрудит, бородатый полярник, классный спортсмен, офицер-подводник, писатель, какой-нибудь первопроходец, какой-нибудь изобретатель… Но борец… На ковре, что ли?

— С кем бороться-то?

— Настоящий мужчина об этом не спрашивает.

— Ну с кем, с кем? — спугнул он раздражением тихую ночь.

— С силами природы, с собой, с плохим…

— А если мужчина просто работает?

— Настоящий мужчина просто не работает.

— А что же он?

— Он работает творчески, а это, Серёжа, уже борьба.

— Странно, — только Рябинин и нашёлся.

Маша повернулась на бок, и её дыхание приблизилось.

— Серёжа, женщине присуща жалость, слабость, жертвенность… А у мужчины — сила. Он создан для борьбы. Вот обиженный, больной, брошенный, попавший в беду… Женщина таких жалеет, помогает… А у мужчины другое желание — вступить в борьбу за этого человека. С оскорбившим, с обидевшим, с бросившим… За истину, за доброту. Если, конечно, он настоящий мужчина.

Испуганный Рябинин молчал. Он намеревался познать мир и людей, он хотел стать умным и эрудированным, он задумал отпустить бороду и закурить трубку… И всё равно бы Маша его не полюбила. Потому что не борец. Не настоящий мужчина. Но он же искал тигра. Впрочем, какая там с тигром борьба… Так, взаимное мордобитие…

Жанну с матерью Рябинин уже не сравнивал. Не сравнивал ли? Почему же непроизвольно радовался её умной мысли или красивому лицу? Ради матери?

— Вернёмся к вашему делу, — спохватился он.

— Да-да, — Жанна плотнее придвинулась к столу.

— Кто она?

— Моя лучшая подруга.

— Возраст, образование, специальность…

— Сергей Георгиевич, это важно?

— Мне будет легче дать совет.

— Образование высшее, инженер, моих лет…

Она примолкла, решая, говорить ли, не говорить — и улыбнулась.

— Тоже мещанка, замужняя, бездетная…

— Я продолжу, — остановил её Рябинин. — Глаза серые, стрижка короткая, нос тонкий, духи французские, бусы коралловые, шуба белая.

— Вы про меня? — постаралась удивиться она.

— А вы про кого?

— Про подругу…

Рябинин глянул в самую глубину её глаз, в зрачки, которые, выдерживая его взгляд, стали какими-то острыми. Но они выдержали, оборонившись этим остриём. Глаза отвёл он, не выносивший лжи у человека, с которым хоть как-то соприкоснулся душой.

— Жанна, давайте говорить друг другу правду, — буркнул он в стол.

— Это вы советуете своим преступникам?

— Всем советую.

Её удивлённые губы стали ещё удивленнее. Рябинин уже знал этот изгиб, значивший неприятие его слов.