Чтение онлайн

— Нам все завидовали, — сказала она голосом, затуманенным воспоминанием.

И губы ослабели, и глаза утратили пугавший его блеск. Рябинин ждал уже не главного, а рассказа о том жарком времени, которое сумело и теперь согреть её лицо.

— Отец Георгия был против нашего брака. Но Георгий его не послушал. Мы сняли комнату, накрыли скромный стол и собрались ехать в загс. Вдруг входит его отец, глаза горят, вид страшный… Подошёл к столу, схватил блюдо с огуречным салатом да и перевернул на скатерть. «Не позорь меня!» Вышли на улицу — стоит десять такси. Мы поместились и в шести, а четыре машины шли пустые, на всякий случай. После загса отец повёз всех в ресторан, где снял отдельный зал. Гуляли до утра. Директор ресторана получил сто рублей, не пошёл домой и руководил персоналом лично. В конце свадьбы отец подал Георгию бокал шампанского и сказал последний тост. Когда Георгий выпил, то со дна бокала достал ключи от однокомнатной кооперативной квартиры. В неё мы и поехали. Она была чудесно меблирована. Полная чаша. Ковры, телевизор, посуда… Даже продукты в холодильнике…

Рябинин не верил своим глазам — перед ним сидела вдохновенная женщина. Лёгкая краска облила вершинки скул. Неожиданная теплота растопила в глазах всякую стеклянность. Она смотрела куда-то ввысь, поверх его головы. Так стихи читают…

— Поэтому он и дома не ночует, — прервал её молитву Рябинин.

— Кто? — не поняла она.

— Ваш Георгий.

— При чём тут свадьба?

— Не понимаете? — искренне удивился он.

— Не понимаю.

— Вам нужно было остаться в той комнате, с тем огуречным салатом.

— Почему?

— Не принимать ни копейки чужой…

— Не чужой — отца.

— Молодость должна начинать с нуля в полном смысле. Жить, работать, любить… Поэтому всё — сами. Дом поставить, миску купить, юбку заработать, образование получить… Ни копейки ни от кого!

— И что бы это дало?

— Крепкую семью.

— Но почему?

— Потому что вам было бы трудно.

— А-а, совместные трудности…

— Они бы вас сдружили.

— Взгляды прежних поколений.

— Удивительное дельце! Материальные ценности у прежних поколений вы берёте, а духовные вам не нужны.

— Сергей Георгиевич, вы динозавр. Моя бабушка и то современнее. Вы хоть почитайте газеты.

— А что пишут в газетах?

— А там пишут, что молодожёнам надо вручать ключи от квартиры. Что молодёжи нужно давать новую технику, что молодёжь нужно выдвигать и заботиться о ней. Сколько я знаю молодых распавшихся пар. У них не было квартиры, детских яслей, материальных условий…

— Значит, так… Есть квартира и хорошая зарплата — живём друг с другом, а нет — то и до свиданья?

— Молодёжь есть молодёжь, Сергей Георгиевич.

— Это паразиты, а не молодёжь, — не сдержался он.

Она лишь пожала плечами, не в силах объяснить ему очевидное. Но Рябинин, уже распалённый этим очевидным, вернул её не землю:

— Тогда почему же ваш Георгий не ночует дома?

— Да потому что нашёл супербабу!

— Бабу… чего?

— Ну, суперженщину.

— Это что ж такое?

— Модерновая, хипповая, попсовая… Современная, в общем.

— Но вы тоже и английский, и пианино…

— Я… — она усмехнулась чуть не с презрением. — Что такое я против неё? Инженер-криогенщик. А она в свете. Возит туристов за границу. Свободно говорит на трёх языках. Одежда от Диора, духи «Шанель»… Вся в лайке, разъезжает в импортном автомобиле, за рулём сидит небрежно, с сигаретой. Пьёт «Королеву Анну» и «Наполеон». Остроумна, знает анекдоты всего мира, раскованна, сексуальна…

— И всё?

— Для современного мужчины хватит.

— Мне бы не хватило.

— Вам хватит той, которая хорошо готовит и рожает детей.

— По-моему, эта супердама вам и самой нравится.

— Конечно, нравится. Сожалею, что я не такая.

— Чего ж тогда осуждаете мужа?

— За ложь, за двуличие. Или со мной живи, или к ней уходи.

— И только-то? — усмехнулся Рябинин.

Не искромсанная любовь, не обида, не одиночество и даже не женская гордыня… Её мучит неопределённость. И вся трагедия? И это её так потрясло, что на ногтях остались белёсые полосы, как после чёрной беды?

А не прилетела ли она с другой планеты, где тоже говорят на русском, но слова обозначают другие явления, вроде бы обратные? Любовь там зовётся ненавистью, а ненависть — любовью; ум — глупостью, а глупость — умом… Отсюда и долгий разговор, отсюда и путаница, ибо они тщились понять, что же каждый вкладывает в столь знакомые слова.

— А вы тоже станьте супершей, — злорадно посоветовал он.

— Это не просто.

— Ну уж. На пианино вы играете, один язык знаете, духи у вас французские… Выучите на курсах ещё один язык, достаньте у спекулянтов лайковые шмутки, купите в магазине «Наполеон», соберите побольше анекдотов… Что там она ещё — матюгается?

— Если бы вы её увидели…

— То я бы её поскрёб.

— В каком смысле?

— Узнал бы, что у неё под анекдотами.

— Сергей Георгиевич, под анекдотами у неё французское бельё.

— Маловато.

— Для женщины достаточно.

— А для человека мало.

— Георгию хватило.

— Жанна, ваш Георгий переметнулся к этой женщине не потому, что она знает анекдоты и пьёт «Наполеон». Вас с ним ничто не связывает. Ни общих невзгод, ни дружбы, ни детей… Кстати, почему у вас нет детей?

— Ах, какие дети…

— Он не хотел?

— Я не хотела.

— Почему же?

— Ребёнку нужен отец постоянный, а не приходящий.

Её бы надо жалеть. Рябинин жалел, но почему-то не Жанну, а ту большеглазую и опалённую солнцем юную женщину, отнесённую от него в прошлое.

— Мужчина всегда виноват перед женщиной, — сказал он и удивился этим словам, будто не сам их произнёс, а прилетели они оттуда, с хрустящего галечного берега.

— Хорошо сказали…

— Это не я сказал.

— Классик?

— Ваша мама.

Она сразу подобралась. Дрогнул тонкий носик, и взметнулись арочки бровей. Глаза расширились, как всегда, с холодным блеском стекла.

— Сергей Георгиевич, а вы тоже виноваты перед женщиной?

— Я? — удивился он. — Возможно, перед какой-то и виноват…

— Даже не знаете, перед какой?

— Умышленно никому зла не делал, — нетвёрдо сказал он.

Зло женщинам? Бывали ссоры с женой. Бывало, что наказывал дочь. Случалось, что арестовывал преступницу. А зло той, далёкой и опалённой солнцем, утонувшей во времени? И зло ли?

— А неумышленно, Сергей Георгиевич?

— Что-то не понимаю вашего интереса…

— Скрываете?

— Зачем вам это знать?

— Вы меня упрекаете, поучаете, держите за последнюю дуру… А сами?

— Несправедливо женщин не обижал.

— Нет, обижали.

— Кого же? — почему-то тихо спросил он, загодя пугаясь её ответа.

— Меня!

— Что вы говорите…

— Меня вы обижаете все мои двадцать семь лет!

— Я не понимаю…

— У вас колоссальная воля, Сергей Георгиевич, — тоже понизила она голос, приближая лицо.