Чтение онлайн

Жанна вновь умолкла, опять не поставив точки. Рябинин знал, что она её не поставит, пока не выговорится.

— А потом влюбилась в шишкобоя…

— В кого?

— Или шишкобея. Это официальное название. Он ездил в Сибирь на сбор кедровых орешков. Лазал по деревьям, как обезьяна. Там нужна сила и ловкость. Привозил хорошие деньги, а зиму вёл рассеянный образ жизни. Предложил замужество. Подумала, кем я буду? Шишкобойкой? Или шишкобейкой?

— Вы же его любили?

— Сергей Георгиевич, не вводите в уравнения иррациональные числа.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что с милым рай в шалаше, если милый — атташе.

Теперь она поставила точку, рассказав о своей любви всё. И Рябинин вспомнил, что его беспокоило в разговоре о муже, — тогда ведь тоже была поставлена неожиданная точка.

— Так что, Сергей Георгиевич, кое-что о любви я знаю.

— Ну, а про мужа?

— Что про мужа?

— Его-то вы любили? Или он пошёл как атташе?..

— Любить я больше не захотела. Могла, но не хотела.

Она неуёмно тряхнула короткими волосами, гордясь управляемостью своих чувств.

— Под вашими словами подпишется любой мещанин. Он тоже вытаптывает свою любовь, стоит той забрезжить. С ней ведь хлопоты, морока, переживания, вред здоровью…

— Мне понятны мотивы этого, как вы его называете, мещанина.

— Мотивы?

— Любовь бесполезна, Сергей Георгиевич.

— Ага! — удивлённо обрадовался Рябинин.

— Что «ага»?

— Мотивы, польза…

Его удивление было адресовано ему же…

Уголовно-процессуальный кодекс обязывал следователя находить мотивы любого преступления. Рябинин искал, постепенно увлекаясь, — он уже обратился вообще к мотивам человеческих поступков и человеческого поведения. Зачем? С какой целью?.. На эти вопросы мог ответить каждый. Но вот «почему» Иванов обокрал Петрова? Иванов знал, зачем он это сделал, — чтобы у него прибыло. Но он и сам не ведал, почему решился на воровство. Конечно, Рябинин мог бы раскрыть труды психологов и криминалистов, но не было времени, да и подозревал он тайно, что учёные тоже не знают, почему Иванов обокрал Петрова. Поэтому Рябинин думал и примеривал это «почему?» к своим поступкам и чужим, выверяя одну мелькнувшую мысль другой. Много их прошло, пока на дне почти бессознательных поисков не забрезжила какая-то стройность, какая-то теория — доморощенная, для себя. Появление теорий Рябинина не смущало. Не первая. Но так и должно быть — он работал с людьми, а океан человеческих отношений изучен мельче, чем мировой.

Человеком движут мотивы… Рябинин отыскал их три — польза, любопытство, любовь. Никаких других нет, а сложность или загадочность какого-нибудь мотива объяснялась лишь переплетением трёх основных. Польза, любопытство, любовь.

Но вдруг он заметил, что не всё у него сходится, как в правильно составленном уравнении без какого-то махонького и вроде бы необязательного числа. Польза, понимаемая широко, могла побудить человека строить электростанцию в Сибири, а могла повести на примитивную спекуляцию. Любопытство толкало заглянуть в космос, в атом, в чужие глаза, а могло науськать и на замочную скважину. Вот только любовь — безмотивный мотив осталась сама собой, ибо любили ни за что, будь то женщина, ребёнок или родина.

Выходило, что его мотивы не равнозначны и располагаются они по возрастающей величине — польза, любопытство, любовь. Рябинин начинал склоняться к тому, что последний мотив солнышком греет два первых, которые сами по себе мало бы что значили. Польза и любопытство… Они есть и у животных. А любовь — мотив человеческий.

И вот эта Жанна, хлебнув толику опыта с хоккеистом и каким-то щелкунчиком, вышвырнула любовь за пределы людской жизни, как сдала в комиссионный магазин неладное пальто. Ради первого мотива, ради пользы.

— Вы живёте первым мотивом, — сказал Рябинин громко, но вроде бы для себя.

— Как… первым?

— Людьми движут три мотива — польза, любопытство, любовь. Вы застряли на первом.

— И до любопытства не дотянула? — как-то ласково удивилась она.

— Нет, вы работаете без интереса.

— Сергей Георгиевич, а где в вашей иерархии мотивов стоит сознательность?

— Сознательность тоже от любви — к идеям и людям.

— Опять любовь.

— Теперь мне ясно, почему распалась ваша семья.

— Сергей Георгиевич, семьи моих подружек, вышедших по любви, распались ещё быстрее.

— Но почему же, почему?

— У них было понятие о любви как у вас. Слияние чувств, неповторимость душ, алый парус…

— Вам проще — никаких понятий.

— Понятия есть, только они не похожи на ваши.

— Знаю я ваши понятия… Небось, секс?

Она удивлённо качнула головой, плотными губами запечатав свою речь. Обиделась. Рябинину казалось, что обижаться больше пристало ему, — у него ещё не растворился осадок от подозрений в отцовстве. Но он старше, поэтому должен быть терпимее. Не словами, а, скорее, тоном Рябинин смягчил свой последний выпад:

— Хорошо, тогда из-за чего же люди страдают, плачут, радуются?

— Из-за чего? За любовь они принимают эту… Как называется сообщество людей, их взаимные связи?..

— Социальность?

— Да-да. За любовь они принимают социальную ущербность.

— Чью ущербность?

— Свою.

— С горя, что ли?

— Представьте себе.

— У кого маленькая зарплата, тот скорей и влюбится?

— А вам разве не известно, что у бедняков куча детей?

Социальность любви Рябинин не отрицал, но впервые слышал, чтобы эту социальность толковали так арифметически просто. Подкупала её убеждённость видимо, тоже выносила свою теорию, как и он свою о трёх вселенских мотивах.

— Ну, а социально удачливые — не любят?

— Нет. Им нужна не любовь, а женщина. А вот всяким неудачникам и закомплексованным подавай любовь — для них это последнее пристанище. Чем хуже им, тем сильнее любовь. Вот откуда, Сергей Георгиевич, роковые страсти. Вешаются, топятся, стреляются… А им делать нечего, у них нет выхода.

— Вы же сами трижды влюблялись…

— У меня тогда были неуряды с отцом.

— «Я вас любил, любовь ещё быть может…» От неурядов?

— А классика подтверждает мои слова, Сергей Георгиевич. Ромео — слабый мальчишка, живущий под страхом мести. Гамлета травил высший свет. Анну Каренину притеснял муж. Дубровского ловили как преступника. Телеграфист Желтков был убогой личностью. Поручик Ромашов слаб и закомплексован. Ленский — размазня…

— Сильный Онегин тоже потом влюбился…

— Когда ему стало тошно…

Рябинин молчал. Чем-то задела её школярская логика. Что-то она выковырнула из его памяти. Молодость, командировки, разлуки…

Когда Рябинину бывало плохо — на работе ли, без работы, — он обращался к жене мысленно и ещё каким-то неведомым, чуть ли не телепатическим способом. И считал, что движет им и соединяет их через пространство любовь. Но почему он вспоминал о Лиде чаще, когда ему было худо? В командировках он думал о жене постоянно, виня лишь разлуку. Но ведь в командировках ему всегда бывало худо. Тогда что ж — разлука ни при чём?

Рябинин знал за любой мыслью один подленький грех — прийти, закрепиться и сидеть в голове, будто она самая верная и единственная. Он многими годами выстрадал своё представление о любви. Но вот пришла Жанна Сысоева и выложила своё, школярское, наивное, страшное… И Рябинин умолк — нет ли в этом крупицы истины, которую так и собирают, по крупицам, а не режут ломтями? Он знал, что будет ещё думать и думать…

— Жанна, а любовь к родине? Любовь к детям? Любовь к родителям? Любовь к друзьям? Тоже с горя?