Чтение онлайн

Одна из женщин вышла на улицу, с хитроватой улыбкой подошла к Оваку:

— С тебя причитается.

И вдруг сделалось светло и солнечно, горы и ущелья обрели положенные им краски, а прохожие из теней превратились в людей.

— В долгу не останусь.

Он чуть было не расцеловал женщину. Та вовремя улизнула от такого позорища. Уже ничего с него не надобно, только б головы не терял.

Хотела было войти в дом, да вдруг обернулась:

— Что расселся? Заберись на крышу да пальни из ружья три раза.

— Мальчик или девочка?

— Парень!

— Джан! Пальну, да еще как пальну!

Овак знал, что из ружья стреляют, когда рождается ребенок, для того чтоб изгнать злых духов из дому. Сам-то он в них не верил, но решил угодить Салвизар: «Заберусь на крышу, стану палить, Салвизар услышит выстрелы, догадается, что я сидел возле порога, ждал, и обрадуется».

Залез на крышу и тут же об этом пожалел: «Люди меня увидят, нехорошо это». Спустился, завернул за угол дома, достал наган и трижды выстрелил.

Село узнало, что родился человек.

На выстрел явился Даниэл:

— Кто, Овак, — мальчик или девочка?

— Какая там девочка, ты что! Мальчик!

— С тебя причитается.

Овак тут же позабыл, что когда-то ненавидел Даниэла. Обнялись, поцеловались. И Даниэл в свою очередь забыл, что хотел к Оваку подлизаться. В воображении его возникла Сатик и родила ему лучезарного младенца. Малыш просиял улыбкой и исчез. Даниэл искренне порадовался за Овака и ощутил в своем сердце сладость отцовства. Сбегал в лавку и вернулся с бутылкой водки и стаканом. Всем прохожим протягивал стакан:

— У нашего Овака сын родился, выпей и доброе слово скажи. Только попробуй не выпить...

Никто не отказался. Каждый пожелал младенцу счастья расти с отцом-матерью.

И в душе Овака плеснулось счастье.

Повитуха не спешила отрезать пуповину, чтоб новорожденный жил подольше. Помазала ему щечки кровью, чтоб краснощеким рос. В люльку теплой золы насыпала, уложила мальчика. Салвизар посмотрела на младенца — губки его сами собой искривились. И в груди Салвизар сладостно защемило. Она знала, что без этого существа только боль найдет пристанище в ее сердце. Великая нежность разлилась по всему ее телу, а по лицу улыбка, заключавшая в себе тайну. Она легонько коснулась его рукой. И в душе ее родились для него наитеплейшие слова.

Повитуха положила на таз с мукой кусок соли, покрутила трижды над головой роженицы и передала таз пробегавшему по улице босоногому пацану:

— Отнеси своим.

Буденовку Овака нахлобучила на голову Салвизар, чтоб злые духи подумали, будто в постели лежит мужчина, и отступили. Сняла со стены старую кобуру, сунула Салвизар под подушку:

— От нее мужичий дух идет. Пусть возле тебя будет.

С гор пригнали отару. Асатур отобрал своих овец, погнал домой.

«Двенадцать голов. И всех до одного заберут. У Овака сын родился. Надо ему в подарок барана дать. Не все ли равно, из чьего он хлева, — из моею ли, из его ли — все едино, из нашего общего».

И погнал барана к воротам Овака.

— Салвизар!

На оклик вышла повитуха.

— Я дитю его долю выделил. Пусть растет большой, да не одни, а с десятью братьями-сестрами.

Повитуха благословила его, загнала барана в хлев и поспешила к младенцу. Смочила пеленку в теплой воде, обтерла новорожденному попочку, ножки и зашептала:

— Иисус Христос, святой Оганес, святой Арегак, святой Лусняк, жизнь дитю этому продлите на долгие годы.

Велела Овака с улицы позвать. Передала новорожденного отцу:

— Пусть растет с отцом-матерью.

Нанизала на шампур три белых луковицы, вышла из дома и, обратив лицо к востоку, принялась молиться:

— Я, грешная, молю тебя, господи боже, дай дитю его долю от щедрот своих, от небес и земли пусть возьмет он то, что пожелает.

Вошла в комнату и осенила крестом углы:

— Да хранит тебя отчая десница.

Провела бутылкой круг, в центре которого находилась роженица, чтоб злые духи не могли проникнуть за заговоренную черту, не могли приблизиться к матери с младенцем.

Дала Салвизар хавиц [16] и чай с медом.

Овак наблюдал за всем этим, но не вмешивался:

«Ежели им это по душе, пусть делают...»

Пришли женщины проведать Салвизар. Принесли ей разной снеди. Повитуха передавала младенца из рук в руки и брала угощение за отрезание пуповины. Кое-кто спрашивать стал: «А с пуповиной что сделали?» Повитуха ответила: «Под тониром зарыли, чтоб ребенок хозяйственным вырос».

Женщины это одобрили.

Лавочник Даниэл бахвалился на улице:

— У меня в лавке не меньше двадцати пуповин зарыто, чтоб дети к торговле пристрастились. Что там ни говори, а торговля штука хорошая, в ней вкус и смак жизни.

Кто-то из комсомольцев возразил:

— Хочешь — зарой пуповину, хочешь — на помойку выкинь, а ребенок будет повторять то, что рядом видит.

Даниэл с ним не согласился:

— Не говори зря. В Ереване у меня знакомый есть, так его дочку с улицы в дом не загонишь. Мать на чем свет стоит повитуху клянет, говорит: «Мне назло пуповину на улицу выкинула».

Стемнело. Заглохли голоса на улицах, тьма поглотила домишки. Даниэл запер дверь лавки изнутри, сомкнул деревянные ставни на окне, накинул железную скобу и принялся считать недельную выручку. Раздался стук в дверь.

— Кто там?

— Это я, Асатур!

Спрятал деньги в ящик, отпер дверь.

— Я тебе тут кое-что принес.

И кинул на прилавок ковер:

— Продаю.

Даниэл ухмыльнулся:

— Продаешь, чтоб коммуне не достался?

— Это уж мое дело.

— У меня с деньгами туго, Асатур.

— Потом отдашь.

— Да на что мне твой ковер?

«Зачем мне в это ввязываться? Узнают, пришьют еще дело. Будет нужен мне ковер, в Ереване куплю».

Как ни настаивал Асатур, как на расхваливал свой товар, как ни пытался уступить его по дешевке, осторожный Даниэл не поддался на уговоры. Асатур вздохнул, свернул ковер и ушел понурив голову.

Не успел он уйти, не успел Даниэл за ним дверь запереть, как явился Ваче:

— Давай с тобой столкуемся. За моего коня мне хорошую цену дают, ты сам знаешь, но я хочу тебе его продать. Прямо сегодня с этим и покончим.