Чтение онлайн

— Постой.

Отломил кусок, сунул себе в карман. Владелец хлеба не сердится, зато Бабо говорит ему сердито:

— Это теперь не только твой хлеб — коммуны!

Другой сыр несет.

— Постой.

Отламывает себе здоровый кусище. Крестьянин злится:

— А ну клади на место!

— Тебе-то что сделается? Это я у коммуны беру. Коммуна потребует вернуть, тогда верну.

Лопает Бабо хлеб с сыром, шатается по улицам.

До поздней ночи носили люди продукты из дому на склад. Иногда взъедались на кладовщика:

— Ты почему канистру с керосином поставил в мой медный таз?

И другой тут же встревал:

— Гляди, парень, не поколоти моих цветастых тарелок...

Он пытается втолковать владельцу таза, что фарфоровые тарелки сдал, — неужто после этого его канистра с керосином недостойна стоять в медном тазу? Подумаешь, великое дело!

И от женских глаз ничто не ускользнет.

— Что ж вы крупу-то мою с крупой Цагик Асоянц смешали? Моя чистенькая, перебранная, мытая, зернышко к зернышку.

— Мою муку отдельно кладите, она из отборной пшеницы.

Когда скот в хлев загоняли, пастух хлестнул хворостиной одну корову. И тут же его схватила за ворот рука хозяина и — хлоп!

— Что — больно? А скотине, думаешь, не больно?

Пастух принялся шуметь. Хозяин коровы стал оправдываться:

— Моя корова и вон та бок о бок шли, дошли до дверей хлева, моя вперед двинулась, та сама спешит первой войти. Да разве ж моя пустит? Ну, и застряли обе в дверях. А этот хворостиной мою хлещет. За что мою-то? Почему не другую?

Кромешная тьма, ни зги не видать, а во тьме голос тишины: «Больше нету... Нету больше...»

В амбаре безмолвие пустоты. И в сердце Асатура опустел уголок, заполнился мраком.

Темень. А во тьме — дневные голоса.

«Ваче, а конь?»

«Что ж ты канистру с керосином в мой медный таз ставишь?»

«У меня зернышко к зернышку».

«Что — больно?»

Голоса вспыхивали и гасли в сознании Асатура. Он лежал на толстом матрасе, набитом овечьей шерстью, укрывшись стареньким одеялом, и чувствовал отсутствие ковра под матрасом. Припомнил, как вел телка в Шарур на продажу, поторговался-поторговался, да и купил ковер на вырученные деньги. И столько в доме было радости!

Из хлева донесся какой-то звук.

«Там же пусто, в хлеву-то... А, голуби!..»

Голуби свили гнездо под потолком хлева. Голубей не забирали. А впрочем, куда их ни забирай, они все равно к хозяину вернутся.

У него возникло неодолимое желание заглянуть в хлев. На мгновение даже почудилось, будто все дневные происшествия — мираж. Осторожным шагом двинулся к хлеву. В темноте наступил на какую-то тварь. По визгу понял, что это его собственный пес.

«Вай, Мурик-джан, и как это я про тебя забыл?»

Так ведь пес же весь день не кормленный!

«Сторожить нечего, — стало быть, и собака на что?.. Вай, Мурик-джан».

Асатур понимал, что пес умоляет накормить его. Но чем?.. Асатур так разволновался, что прижал голову пса к своей груди.

«Больше тонир разжигать не станем, Мурик-джан. Нету у нас больше ни овец, ни пеструшек... И хлеб печь больше не будем. Так чего ж я тебе дать могу, Мурик-джан?..»

Открыл дверь.

— Иди, живи сам по себе.

Вошел в хлев, лампу зажег, оглядел все вокруг. Ясли пустые. Небось грустит его скотина в чужом-то хлеву. Сел на ясли, задумался: «Что лучше — колхоз или коммуна? У колхозников в хлеву скотина. Хозяин ее и погладит, и накормит. Председатель уездкома верно сказал, что мы к скоту привычные, а тут одним махом дом опустошили. Вай, Овак, Овак...»

Не стерпел, пошел к общему хлеву, разбудил пастуха:

— Где мою коровушку привязал?

— Отдельно ее привязали. Она как бешеная, всех коров перебодала.

Асатур и удивился, и радость испытал:

— Ничего, браток, это же скотина, она без понятия. Только не бей ее, христом-богом прошу.

Вернулся домой — пес в дверь скребется. Завидев хозяина, принялся возле ног виться, руки лизать.

— Не хочешь уходить, Мурик-джан? А что ж нам делать-то? Ну ладно, оставайся. Завтра из коммуны принесу тебе остатки еды.

Минута к минуте — ровнехонько, нога в ногу. И рассвет, и закат — все в едином ритме, в общем порядке.

Раз! — стройсь!

Два! — смирно!

Три! — шагом марш!

Всегда труден первый шаг, так же как первое слово.

Как ни пытался Овак научить людей шагать в ногу стройными рядами, ничего из этого не вышло. Нашел выход:

— Кто в армии служил, вперед встаньте.

Вперед встать поспешили многие. И не только те, кто в армии служили, но и члены правления. Овак не решился одернуть их при народе. Велел построиться по росту. В хвосте колонны оказались подростки.

— Шагом ма-а-арш!

Первый шаг...

Один с левой ноги пошел, другой с правой. У одного шаг широкий, другой семенит. Ряды качнулись, покривились, однако первый шаг все-таки был сделан.

Первый шаг...

Коммуна двинулась вперед... Привет тебе, грядущее!.. Привет вам, равные в будущем души!..

Обернитесь-ка. Вот те, что на нашем беспокойном земном шаре сделали первый шаг равенства.

Мы зашагали. Было трудно. Мы кровь проливали во имя первого шага. Пали сотни и тысячи. Души и тела наши были в ранах. Земля горела под нашими ногами. Но мы не знали, как внести в ряды единый ритм. И все-таки шли...

Коммуна двинулась.

Овак шагал сбоку.

— Раз — правой! Два — левой!..

Кто-то трехом своим врезался в чужой красный носок. Хозяин носка чуть опустил лопату, которую нес на плече. Мужик в трехах испуганно отшатнулся. Крестьянин в сапогах крепко впечатывал в землю шаг, чтоб послышнее было. А у впереди идущего шнурок, стягивающий шерстяной носок, развязался. Сапог вдруг как придавит шнурок, он и оторвался, носок сполз по самую щиколотку.

Но коммуна продолжала идти. Слышите:

— Правой! Правой! Ровнее! Ровнее!

Крестьяне колхоза «Землероб» собрались, глазеют. Ну а для ребятишек великое удовольствие бежать вслед за колонной, подражая старшим. Среди зевак кто смеется, кто советы дает:

— Мисак, правой, правой!..

— Аракел, лопату повыше держи, а то человека поранишь!

Смех.

Бабо откуда-то вырос. Как врежет ногой под зад последнему коммунару и тут же смылся. Встал в сторонку и грозит кулаком тому же человеку. Гогот. Из рядов коммуны понеслась ругань.