Чтение онлайн

— Бабо, отойди в сторонку, я дверь сейчас вышибу, — крикнул Овак и со всей силы ударил в дверь ногой. Отскочила одна доска. Он принялся выбивать и остальные.

Как птаха, заключенная в клетку и обретшая внезапно свободу, вылетел Бабо из часовни и мгновенно скрылся во мраке. Мать поспешила за ним с криком:

— Бабо!.. Бабо-джан!..

Ваче направился домой, опустив голову, — будто не в курсе происшедшего.

Бабо с ревом добежал до дома матушки Наргиз.

Схватился за ручку двери — дверь была на запоре. Принялся колотить в нее кулаками:

— Сатик!.. Сатик!..

Сатик отворила. Бабо влетел в дом, забрался на тахту, съежился.

— Что стряслось, Бабо-джан?

— Меня избили, в часовне заперли... А там покойник...

Уж кто-кто, а матушка Наргиз прекрасно знала, что часовня пуста.

— Это тебе померещилось, Бабо-джан. Не бойся, видишь, мы рядом. Воды попей... Сатик, воды принеси.

Сатик дала ему воды. Бабо опорожнил кружку с жадностью. Потом матушка Наргиз вобрала его ладони в свои и принялась молиться:

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое...

Семь раз повторила «Отче наш», увидала, что страх мальчишку покинул, и предложила лечь спать.

В полночь в дверь снова постучали. Это была мать Бабо, глаза заплаканные:

— Бабо у вас нету?

— Тут он, спит.

Она вошла, грохнулась на колени и так, на коленях, рыдая и причитая, подползла к сыну.

Бабо увидал мать, приподнялся, сел и тоже зарыдал.

На другой день матушка Наргиз встретила председателя сельсовета на улице.

— Изверг, — сказала она ему, — до чего мать с сыном довел. Наверху бог есть, он тебе этого не простит.

А вечером столкнулась с Ваче. Выпалила ему в лицо:

— Чтоб дверь твоя черной сделалась! Разрушитель моего дома!..

Распахните дверь шире!

Равенство, которого чаяли пять тысяч лет, явилось наконец!

Из века в век искали его те, что внизу, и душили те, что наверху.

А теперь вот наверху говорят: отворяйте двери, встречайте его! А внизу каждый свою дверь открывает настолько, насколько хочет.

Солнце равномерно льет свой свет на землю. Сколько лугам и полям достается, столько же и людям. Кто хочет, пользуется им. Кто не хочет, в тень прячется.

Солнце следует как дар принимать. Оно одаряет землю, земля же — людей. Так отчего у тебя должно быть много земли, стало быть, и солнца много, а у меня мало? Надо все поделить поровну!

Нет, нет и нет!.. Не сажайте землю в клетку, не оскорбляйте солнце!

— Пошли работать. Кто больше наработает, больше и получит. А лодырь пусть голодный ходит.

— Как идти-то?

— Дружными рядами, нога в ногу.

— Это почему ты будешь ходить в белом, а я в черном? Мы оба давай в зеленом ходить станем! Почему ты смеяться будешь, а я плакать? Поделим поровну радость и горе. Вместе смеяться начнем, вместе плакать.

— Как делить-то, если у меня дома свои заботы, у тебя свои, у меня крыша худая да низкая, у тебя высокая да новая?

— Заботы-хлопоты у нас у всех единые станут. Вместе их одолевать начнем.

— У меня пятеро ребятишек, у тебя один. Мне и ночью вкалывать приходится. Как же мои слезы с твоим смехом смешать?

— Объединим участки, общим будет урожай. Прибавим пятерых твоих ребятишек к одному моему, будет у нас шестеро общих. А когда мы состаримся, твои пятеро да мой один нас содержать станут.

Равенство!.. Двери перед ним пошире распахните!..

Овак свою дверь настежь распахнул:

— Начнем с моего дома. Всё выносите!

Отворили дверь хлева. Вывели одну корову, восемь овец. Асатур, глядя на скот, подумал: «Зря я ему двух баранов не подарил — ведь все равно наше общее».

Открыли амбар, наполнили мешки мукой. Наткнулись на крупу в горшке:

— А с этим что делать?

— Забирайте! — велел Овак.

Салвизар укуталась в одеяло, подсела к окошку, наблюдала. Сердце у нее кровью обливалось, будто от него кусок оторвали. Взяла на руки дитя, словно пытаясь им восполнить исчезающее и вызвать в людях жалость.

«Не все забирайте-то, видите, какой я крохотный...»

Нашли стакан рису:

— А это куда?

— Берите! — сказал Овак.

— Ну а ссыпать куда?

— И амбар разбирайте, выстроим новый, большой, в нем и будем все хранить.

Асатур в панике кинулся к дому.

«Все уносят, да еще как уносят, у Овака ничего не осталось». Свернул ковер, попытался было его в хлеву спрятать, да не нашел подходящего места. Потом сообразил: постелил ковер на голую тахту, а сверху прикрыл рогожей.

«Ежели принуждать станут, отдам, конечно. А так не дам. Интересно, Ваче свой ковер сдаст? Он себе на уме — спрячет, чтоб другие на нем не сидели. Кто бы нашелся да сказал ему: «У тебя ковер вон какой большой, не то что у других! Что ж ты его не сдаешь в коммуну?»

У Ваче все забрали, только конь остался.

— Ваче, а конь?

Ваче же будто и не слышит.

— Ваче!

— Не мешайте дело делать.

— Так ведь спрашиваем же...

— Говорю, не мешайте!.. Нашли время для вопросов.

Один из членов коммуны выделил для общих вещей просторную комнату. Принялись всё переносить в нее.

Кладовщик давал указания:

— Это направо. Это налево... Поосторожнее, не разбейте! ..

Со лба Ваче стекал пот. Карандаш в его руке быстро бегал взад-вперед по бумаге.

— Из дома Исаянцев полтора кило сырого мяса.

Кладовщик не принимает:

— Его не сохранить, назад несите.

Ваче возражает:

— Порядок есть порядок, ты обязан принять.

— Ваче, а с конем как же быть? — подает голос кто-то сбоку.

Тут Ваче обрушивается на кладовщика:

— Тебе ведь велено мясо принимать! Мы, в конце концов, члены правления! Раз сказано — должно быть сделано!

Бабо слоняется по улицам. При виде подозрительного человека прячется. С удивлением наблюдает за тем, чем заняты люди. Суматоха ему по душе. Вон один, скрючившись в три погибели, хлеб волочет, чтобы сдать на склад. Бабо преграждает ему путь: