Чтение онлайн

Звезды погасли.

Рассвело.

Поутру Даниэл отправился к председателю сельсовета. Попросил его выйти, во всем сознался. Председатель после долгих раздумий заключил:

— Это не преступление. Закон позволяет вам жениться по взаимному согласию. Старуху жаль, да ничего не поделаешь, ведь и сноху жалко. Приходите в сельсовет, зарегистрирую ваш брак.

Даниэла попросил, чтобы во избежание лишних встреч Сатик неделю не показывалась на люди. Оформление брака отложили на неделю. Даниэл ушел от него довольный.

Жена председателя сразу после его ухода полюбопытствовала:

— Что он за товар тебе такой принес, не посовестился ни свет ни заря тебя будить? Может, что-то запрещенное. Гляди не влипни...

— Он сноху Наргиз умыкнул.

— Даниэл?

— Ага.

— Сатик?

— Ага.

— Разнесчастная Наргиз, зачем ей жить-то теперь?

Жил в селе один поганец. И хромотой, и слепотой, и немотой его казнить мало. Отовсюду, из всех углов, он сплетни собирал, на свой аршин мерил, а уж потом кроил-корежил как хотел и в почтовый ящик опускал. Если кто-нибудь ему за что-то выговорит, он в глаза смолчит, но зато потом примется кляузы строчить на обидчика. Чужим успехам завидовал он до зуда в теле. Честных людей оговаривал — мол, такие-сякие, кого хочешь ни за понюшку табаку продадут. И скольких запятнал!

Выл он гнусный, как гиена: алчен, ленив, неблагодарен. Одним словом, доносчик. Его мальчишка задрал соседской девчонке подол и хохотать принялся. Та в слезы, родителям пожаловалась. Мать ее рассвирепела, отлупила в своем доме мальчишку и сказала: «Каковы отец с матерью, таково и отродье». В тот же день направляется мерзавец к председателю сельсовета и заявляет, что те-то и те-то муж с женой поносят советскую власть.

А в сельсовете он услыхал о том, что сбежала сноха матушки Наргиз.

Пошел домой, чтоб настрочить донос в Ереван, и вдруг встретил матушку Наргиз. Идет, руки скрещены на груди, вся сама не своя.

— Наргиз, — произнес он таким тоном, будто они с детства дружат, в песочек вместе играли, — как же это Даниэл у тебя из-под носа сноху-то твою умыкнул? Вай, Даниэл, Даниэл... Ну ничего, сноха твоя в хорошие руки попала...

Матушка Наргиз подняла на него глаза и долго их не опускала. Ноги у нее подкосились. Она села и принялась сгребать вокруг себя землю и сыпать себе на голову. И вдруг пальцы перестали ее слушаться, глаза закатились, она лишилась сознания.

К ней люди подошли, а кляузник поспешил смыться, пробормотав:

— Прикидывается.

Старушку привели в чувство.

— Поплачь, матушка Наргиз, поплачь.

А у старушки и слез нет. Одна пожилая женщина, которая в селе покойников обмывала, умела заставить плакать женщин в скорби. Она садилась возле покойника и принималась так рыдать, что все к ней невольно присоединялись. Сейчас ее искусство было как нельзя более кстати. Она присела возле матушки Наргиз и прошептала ей на ухо:

— Я плакать начну, а ты подхватывай.

И вдруг как запричитает:

— Черный-черный ми-и-ир!.. Надежду мою у меня о-о-о-отнял!.. Плачь, Наргиз. Сын твой до сего дня жив был, нынче по-о-омер!.. Сегодня мы его похорони-и-или!.. Плачь, Наргиз, пла-а-ачь!..

Грудь матушки Наргиз заходила ходуном, и она заплакала грустно, певуче. Плакальщица ей сперва чуть-чуть подвывала, как говорится, «Вводила ее в русло», а потом поднялась и сказала:

— Ну, теперь уж ничего не случится. Пусть выплачется, ей полегчает, а потом уж домой ее отведем.

Но матушка Наргиз домой идти не собиралась. Она направилась в лавку Даниэла. Женщины двинулись рядом. Шла она с проклятьями и причитаниями. Дверь была заперта изнутри. Постучала:

— Даниэл, ты мой дом разрушил, так пусть и твой рухнет! Чтоб радости тебе не видать! А тебе, Сатик, чтоб без потомства век прожить... От тоски по дитю своему помереть, как я помираю!.. Даниэл, сколько всего я от снохи своей вытерпела, столько и мать твоя вытерпит!..

Пытались утихомирить, успокоить старушку, она не успокаивалась. От лавки свернула к кладбищу. Упала на могилу сына, плакала, рыдала, била себя, смерти у бога молила...

Взяли ее под руки, повели домой.

Председатель селькоопа отправился в Ереван. Поехал налегке, а вернулся с грузом. Столько товаров для хозяйственных нужд привез, что негде их хранить было, пришлось комнату снять.

Даниэл вместе с другими зеваками следил за разгрузкой. Он впервые вышел в село после похищения Сатик. Ни на кого внимания не обращал, людей пытался сторониться. Тем паче что был озабочен. Количество закупленного селькоопом товара его бы из себя не вывело, если бы он не увидал фабричных пакетов и специальных мешков с новыми ярлыками и наклейками. Стало быть, на государственную основу поставлено производство этих товаров — и частнику скоро хана!

Даниэл постоял немного и пошел в лавку.

В дверь с силой заколотили. Даниэл со дня похищения Сатик не торговал — закрыл на время лавку. Чуть ли не круглые сутки дверь лавки была заперта изнутри. Ни один покупатель так дерзко никогда в дверь не стучал.

— Открой! — раздался голос.

— Я не торгую! — предчувствуя недоброе, отозвался Даниэл.

— Мы от имени закона!

Перед законом дверь либо настежь распахивают, либо поплотнее ее запирают. Да что толку в запорах — для закона нет замков с секретом. Даниэл прекрасно знал, что благодарность выражать закон ему не станет.

«Выхода нет — дверь не отопру, через крышу проникнут».

Послал Сатик во внутреннюю комнату, отпер дверь.

На пороге стояли председатель сельсовета и еще двое.

— Во чудак! — слукавил Даниэл. — Что ж ты себя не назвал? Разве перед тобой я стал бы двери запирать?

— Если причина будет, запрешь, — важно заявил председатель сельсовета и, покачав головой, посмотрел вокруг.

Прежде всего ему бросился в глаза бак с керосином.

— Даниэл, исключи керосин из продажи, — сказал он, легонько постукивая по баку носком сапога. Словно хотел по звуку определить — полный бак, не полный?

— Исключу, — скрепя сердце согласился Даниэл.

Председатель подошел к мешку с сахаром:

— Откуда сахар?

— Купил.

— Купил по дешевке, продаешь втридорога. Убирай отсюда.

Даниэл не нашел ответа.

— Одним словом, ты имеешь право продавать только те товары, которые сам производишь.

Такого удара Даниэл не ожидал.

— Я ничего не произвожу. Я только посредник между производителем и покупателем, — сухо, с трудом сдерживая гнев, произнес Даниэл.