Чтение онлайн

Чувствую взгляд Чумы. Он скипидаром дерет кожу.

Мы молчим. Напряжение в воздухе — натянутая струна, готовая лопнуть и раскроить до крови пальцы.

Даже бомжи присмирели и тупо спят, смердя, как кучи дерьма.

Не знаю, сколько проходит времени — ни часов, ни телефона мне не оставили, — но, когда дверь очередной раз оглушительно хлопает и раздается знакомый голос отца, я весь подбираюсь.

Честно, я думал, увидеть рожу Сафонова или Панченко.

Но никак не ожидал увидеть здесь его.

Тяжелые, мерные шаги останавливаются у решетки.

Лицо — каменное. По сведенным от напрчжения желвакам, побелевшим крыльям носа видно — бешенство кипит в нем.

Каждый раз, когда я вижу его в таком состоянии, во мне просыпается старая, глупая потребность дерзить.

Память тела — странная штука. Помнит самые херовые моменты очень отчетливея

В детстве отец за выходки охаживал меня солдатским ремнем, навешивая на горящую жопу звезды от прапора до генерала. Позже в ход пошли подзатыльники и лещи.

Когда после смерти мамы я узнал, что у отца все это время была вторая семья, я пожелал им всем коллективно сдохнуть.

Тогда он меня впервые ударил. По-взрослому.

Утирая кровавые сопли, я пообещал ему, что это в первый и последний раз. А после побитым щенком приполз на бокс.

Я был злым, обиженным пацаном. И мне хотелось дать сдачи всему миру.

Но мир навалял мне первым: тощий верзила в зале едва не заставил меня сожрать каппу. После унизительного спарринга я сцепился с ним в раздевалке. И он снова меня красиво уделал. Технично и жестко. Еще и добавил, что на эмоциях я далеко не уеду со своими руками-мельницами.

С того времени прошло дохуя лет, и я больше не сопливый пацан, который до усрачки боится отцовского ремня. Но его тяжелый, вколачивающий в землю взгляд до сих пор выкручивает мне жилы.

— Я смотрю, ты спешил, как мог, — едко подмечаю, не сводя с него глаз.

Отец молча стоит, разглядывая меня, как мусор, а потом проходит мимо.

Коротко, сухо общается с дежурным. Тон отца не терпит возражений.

Когда мент отпирает решетку и кивком головы указывает мне проваливать, Чума провожает меня ядовитой ухмылкой.

Плетусь за отцом на выход. Ноги — вата.

Разваливаюсь в отцовской тачке на заднем сидении. Энергия на нуле.

Какое-то время едем молча.

Знаю, что скоро батю прорвет ебаным фонтаном красноречия, и поэтому молчу. Аккумулирую хоть немного сил перед тотальным разносом.

А то, что он будет — понятно без слов.

Воздух в салоне настолько густой от невысказанной ярости, что можно задохнуться.

Покурить бы. Хотя бы глоток никотина, чтобы перебить тошноту.

Вяло хлопаю себя по карманам.

Черт. Сигареты, мобила и ключи так и остались в ментовке, а я даже не вспомнил о них.

Смотрю в затонированное стекло на мелькающие огни витрин, и вдруг — тошнота горячей, неудержимой волной подкатывает к самому горлу. Слюна наполняет рот.

— Останови, — хриплю, сжимаясь и из последних сил сдерживая рвоту.

Батя даже газ не сбрасывает. Уперся взглядом в дорогу.

А я, как Минздрав, предупреждал.

Сгибаюсь пополам, и меня люто выворачивает наизнанку. Кислота жжет горло и нос.

Батя резко лупит по тормозам. Меня швыряет вперед, отбитая Чумой башка тяжело прикладывается о пластик двери.

Блять.

В салоне вонь — ебануться.

— Выродок! — отец брезгливо кривит губы, оглядывая зафаршмаченное заднее сиденье.

— Будто ты сам будешь это оттирать. — Пожимаю плечами, мечтая хоть о глотке воды.

Батю взрывает:

— Я только и делаю, что подтираю за тобой дерьмо, Александр!

— Я не просил тебя лезть… — Меня снова скручивает в очередном болезненном спазме, но блевать уже нечем.

— Не просил! Не просил, блять?! — орет он, сжимая руль так, что тот трещит.

— Ага, — мычу в пустоту. — Сам бы разобрался… как и всегда…

— Ты даже с членом своим разобраться не можешь! Суешь его в каждую дающую дырку! — От гнева на лице старика вздуваются вены. — Я на это закрывал глаза. Но сегодня… мне позвонил Сергей Иваноаич… и сказал, что мой сын… что моего сына подозревают в попытке изнасилования!

— Ничего не было, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

— Ах не было?!

Отец зло тычет в лицо экраном смартфона с фоткой того самого бритого. Буквы я при всем желании сейчас не прочту.

— Ну тогда это и расскажешь Ларионову Владимиру Викторовичу! Он в разведке и не таких соплежуев размазывал! И он-то уж точно знает, как выбить признание без единого синяка! — заканчивает зло.

— При чем здесь он? — спрашиваю чисто на автопилоте, потому что до меня уже дошло.

Карина Снежина… Или Ларионова?

А кто еще придет за ней и будет расчленять меня взглядом, как не родной отец?

— А при том, что родили тебя идиота! — рявкает старик. — Вот скажи мне, какого хуя ты полез к дочери полковника ГРУ?! Тебе простых шлюх мало? Ты хоть знаешь, что он с тобой теперь сделает?!

Ебаный пиздец.

Выматерившись, он швыряет мне под ноги пачку салфеток:

— Утри сопли и молись, щенок, чтобы это не закончилось уголовкой и сломанной жизнью! Твоей, в первую очередь!

В доме — гробовая тишина.

Отец после словесной порки в машине всю дорогу молчал. А по приезду сразу заперся в кабинете, ебнув дверью так, что стекла задребезжали.

Бреду к себе в комнату и первым делом иду в душ.

Врубаю горячую воду и тут же стискиваю зубы. Больно просто везде, блять.

Тело — один сплошной синяк.

Во рту насрано.

Переключаю на холодную. Запрокидываю лицо под хлещущий поток, жадно глотаю воду.

Вываливаюсь из кабины и кое-как обтираюсь. Физиономия в зеркале — закачаешься! Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать, не включая свет.

Дверь тихонько скрипит.

Леська — непривычно тихая, испуганная — садится на край кровати.