Чтение онлайн

Для сооружения своего городского дома, известного сначала как Отель Ришелье, затем как Пале-Кардиналь, а после его смерти как Пале-Рояль, Ришелье купил 9 апреля 1624 г. Отель Рамбуйе, находившийся в непосредственной близости от Лувра, к западу от него, и выходивший фасадом на новую улицу Сент-Оноре, изменившую панораму Парижа. [182] Он приобрел также Отель Сийери, разрушение которого должно было улучшить пейзаж, и постепенно скупил владения, расположенные к западу от него, начав в 1628 г. постройку западного крыла дворца по проекту Жака Лемерсье. В галерее на втором этаже, известной как «Галерея знаменитостей» (Galerie des hommes illustres), выставлялись картины Симона Вуэ и Филиппа де Шампеня, изображавшие великих деятелей Франции, в том числе короля, Марию Медичи и самого Ришелье.

Назначение Ришелье в 1631 г. генеральным директором фортификаций позволило ему разрушить за общественный счет остатки старого городского вала и продолжить приобретение земель к западу, вплоть до нынешней улицы Ришелье. Чтобы финансировать свое строительство, в 1636 г. кардинал продал сорок два строительных участка у северной и западной границ своих владений с тем условием, чтобы будущие постройки не возвышались над его садами; это принесло ему 10 500 ливров ежегодного дохода в виде ренты. Результатом крупномасштабного строительства на этой площади со временем стал Пале-Кардиналь, план которого, по-видимому, был задуман в 1633 г. [183] К 1639 г. дворец был готов, и кардинал переехал туда из Малого Люксембурга — соседнего с Люксембургским дворцом дома, подаренного ему Марией Медичи, когда он был ее суперинтендантом. В 1639 г. он подписал контракт с королевскими живописцами, Жаном Бланшаром и Анри Моперше, на написание для Пале-Кардиналя больших полотен, изображающих деревню и замок Ришелье, а также Рюэль, картины поменьше, с видом его второго герцогства-пэрства, Фронсака, приобретенного в 1633 г. за 600 000 ливров и оставленного сыну его сестры, Арману де Майе-Брезе, а также четырех других: одной с видом Сорбонны, по одной — двух больниц, которые построил Ришелье, и одной, изображающей дверь в иезуитскую церковь.

Архитектура к этому времени превратилась в инструмент культурной политики. [184] Символами ее нового статуса стали статуи Людовика XIII на Королевской площади и Генриха IV на площади Дофине, увековечивающие память об обновлении города, имевшем место при обоих монархах. Сам Ришелье черпал финансы для строительства из созданных им самим общественных фондов, но также расходовал государственные средства на личное имущество, и невозможно четко определить, где кончалось меценатство Ришелье и начинались расходы государства или короля. И все-таки ранние архитектурные проекты Ришелье были предприняты по его собственной инициативе. Он был целиком захвачен своей «причудой» — приобретением Лимура в 1623 г., накануне своего второго вхождения в Королевский совет, еще до того, как завоевал доверие Людовика XIII.

Ришелье также добился перестройки здания Сорбонны по проекту Лемерсье, который был представлен на суд ее членов 20 июня 1626 г. Не обошлось без протестов, но Ришелье предпринял недюжинные усилия, для того чтобы убедить членов в том, что их распорядок жизни и ежедневные удобства не будут нарушены. 30 июля 1626 г. от имени кардинала был подписан контракт, в котором подрядчик Жан Отисье подробно описывал будущее здание. Предполагалось, что оно будет стоить два миллиона ливров, и членов Сорбонны охватил внезапный энтузиазм по поводу этого строительства, когда 8 августа 1628 г. рядом, на противоположной стороне улицы Сен-Жак, был заложен фундамент иезуитского коллежа.

Ришелье был стеснен в средствах в связи с осадой Ла-Рошели и необходимостью предоставлять ссуды королю. Те деньги, которые Ришелье удавалось раздобыть на этот проект, нужно было в первую очередь тратить на приобретение зданий, предназначенных к сносу и не учтенных в расчетах строителей. Вследствие этого строительство Сорбонны продвигалось медленно. Надзор за работами осуществлял справедливый и суровый Сюбле де Нуайе, интендант армии с 1636 г., автор военной и денежной реформ и великолепный администратор, который также взял на себя ответственность за общественные здания.

Первый камень в фундамент новой церкви, также построенной по проекту Лемерсье на территории, прилегающей к зданию Сорбонны, был заложен 15 мая 1635 г. В ней впоследствии будет находиться гробница Ришелье. В 1639 г. строительство церкви «сильно продвинулось», но вся территория, необходимая для ее возведения, была полностью готова только к марту 1642 г. 22 сентября 1642 г., за десять недель до своей смерти, Ришелье в письме к Сюбле выражал благодарность за расчистку развалин зданий, портивших вид из церкви, и освобождение места для площади. Его завещание предписывало предоставлять приоритет финансированию Сорбонны из тех двух третей его доходов, которыми должна была распоряжаться его племянница и наследница, герцогиня д’Эгийон, которая, как предполагалось, расплатится с его долгами и завершит начатые им проекты. Через шесть дней после смерти Ришелье, 10 сентября, его сердце и внутренние органы были перенесены в еще недостроенную церковь, а 13 сентября перед захоронением в гробнице там было выставлено его тело. [185]

К 1634 году, в котором Ришелье исполнилось сорок девять лет, у него начало медленно вырисовываться четкое представление о том, какими средствами можно осуществить его заветную мечту — сделать Францию единой и могущественной. До кризиса 1630 г. он лишь инстинктивно, на ощупь шел к формулировке своих целей. Стратегия, которая, как он надеялся, позволит ему реализовать свои замыслы, становилась все более отчетливой на фоне оптимистического стремления к культивированию всего героического, которое образованная Франция испытывала в первые тридцать лет семнадцатого столетия. Поиски героического идеала, свойственные творчеству романистов Камю и Гомбервиля, драматургов Пьера Корнеля и Скюдери, поэтов Малерба и Шаплена, художников Пуссена и Клода, шли одновременно с возрождением во Франции пасторальных традиций, развивавшихся поэтами и художниками Ренессанса, но забытых во время французских религиозных войн. Главная роль пасторальных традиций в художественном творчестве Франции начала XVII в. заключалась в нравственном облагораживании человеческого, в том числе и сексуального, поведения, которое, будучи само по себе естественным, изображалось в природных декорациях и приобретало некую идеализированную наивность, столь чуждую позднесредневековой христианской традиции.

В то время как в остальной Европе, в особенности Италии, Испании, Англии и, возможно, католических регионах Империи, в условиях изменения культурных ценностей, которое мы называем Ренессансом, продолжался поиск путей улучшения человеческого морального потенциала, разрушительные гражданские войны побуждали французскую культуру к исследованию личного и общественного поведения в его оборонительной позиции, к неостоицизму и релятивизму. Хотя некоторая часть поэзии по своим внешним признакам оставалась буколической, в период этих войн во Франции появилось крайне мало истинно пасторальных произведений искусства. С окончанием войн поиск французским искусством героических моральных ценностей сразу же активизировался, выразившись в движении, которое было особенно заметно благодаря своему контрасту с преобладающим культурным настроем предшествующего периода. В течение первых трех или четырех десятилетий XVII в. казалось, что Франция, воспрянув от уныния и лихорадочно борясь с угрозами своей политической целостности, пытается нагнать Италию, Испанию и Англию.

От поклонения героическому Франция откажется в 1640-е гг., но поиски идеала и чистоты в «естественном» продлятся гораздо дольше, поскольку в конце семнадцатого столетия в «Споре о преимуществе древних или новых писателей» (querelle des anciens et modernes) приверженцы «современности» (modernes) одержат победу над защитниками «древности» (anciens), восторгавшимися гомеровыми и вергилиевыми образцами страстей и стихосложения, оставив восемнадцатому веку творить веселую безмятежность рококо и идиллические фантазии Фрагонара и Буше при квазифилософской поддержке Жана Жака Руссо.

Возникшая после первых успехов в Риме и Париже юношеская склонность Ришелье заискивать перед сильными мира сего сменилась сначала умеренным подобострастием, а затем — твердой уверенностью в себе наделенного пастырскими обязанностями епископа-антигугенота, по-прежнему честолюбивого, неизменно утонченного, но гораздо менее льстивого. Увлеченность религиозной апологетикой, отмечающая этот период, постепенно проходила, хотя Ришелье еще предстояло закончить во время своего последнего путешествия в 1642 г. — году его смерти — написание важной для него теологической работы — «Трактата о совершенствовании христианства» («Traitt'e de la perfection du chrestien»). Идея обозначить границы различных стадий на пути к христианскому совершенству никогда не теряла для него своего значения. К 1615 г. юношеское благочестие, заключавшееся в том числе и в обещаниях Богу совершать хорошие поступки в обмен на Божественную помощь, прошла, [186] но Ришелье еще только предстояло освободиться от потребности поклоняться какому-нибудь де Ла Рошпозе или Берюлю.

Со временем личная вера Ришелье станет в большей степени связанной с духовным опытом и в меньшей — со словесно выраженными догматами, углубятся представления об различиях между духовным и мирским и о том уважении, которое следует оказывать различным нормам, регулирующим как ту и другую сферу жизни. Политическое поведение Ришелье было осторожным на протяжении нескольких лет после его восстановления в Королевском совете, с 1624 по 1626 г., а то, что он говорит в «Политическом завещании» о почувствованной им в 1624 г. необходимости обратиться к проблемам, связанным с гугенотами, грандами и обретением Францией внешнего величия, было более поздней реминисценцией. В любом случае на тот момент он не имел упорядоченной программы политических действий. Только в ответ на внешние воздействия и под влиянием инстинктивного чувства, а не на основании определенной заранее иерархии стратегических целей Ришелье изо всех сил отстаивал ту точку зрения, что североитальянскую кампанию нужно проводить прежде, чем приступать к внутреннему объединению Франции, и то же самое подсказало ему, что для укрепления объединенной Франции необходима гражданская война против гугенотов.