Чтение онлайн

Ко времени кризиса, возникшего в результате спора о Мантуанском наследстве, связь между личностными ценностями Ришелье и системой приоритетов, которую он будет насаждать во Франции, была уже ощутимой. Обстоятельства подталкивали его к тому, чтобы он поставил короля перед выбором между стремлением к независимости и величию Франции и желанием политической партии католиков установить мир с Испанией, отведя Франции подчиненное положение в католической Европе. Лишь после «дня одураченных» и казни Монморанси и Марийака, около 1633 г., личные ценности Ришелье и его политические цели, как внутренние, так и внешние, окончательно прояснились и слились воедино, хотя он еще не вполне понимал, какие страдания для французского народа повлечет за собой реализация его планов. Ришелье старался не выказывать свою готовность возложить на плечи французского народа тяготы и жертвы, аналогичные тем, которые претерпевал он сам в интересах своей страны.

Историки часто бывали ослеплены концентрацией власти и пышностью выставляемого напоказ богатства, и в то же время их озадачивала суровая и вместе с тем загадочная внешность кардинала. Они иногда отмечают уязвимость Ришелье, но редко проникают в суть этой благочестивой, но сомневающейся личности. Он очень медленно усваивал твердый и уверенный образ действий, и ему приходилось заставлять себя давать в письмах Людовику XIII жесткие советы, которые звучат (во всяком случае, до 1630 г.) гораздо более решительно, чем, в соответствии со своими представлениями в то время, мог бы действовать сам их автор.

Громкоголосые недоброжелатели из числа его современников создали образ жестокого тирана, который подавляет своей властью и короля, и страну. Девятнадцатое столетие совершенно изменило эту картину, и постромантический взгляд склонен был видеть в Ришелье тонкий и проницательный ум, который вызывал восхищение у современников и благодаря которому были созданы административные механизмы, превратившие Францию в ту страну, какой она была накануне революции. Тем не менее есть доля истины и в том утверждении, что в истории Франции вряд ли можно найти какого-либо другого политика, который вызывал бы большую ненависть, чем Ришелье. [187]

Возможно, увлекшись проблемой сосредоточения власти и политикой принцев, а может быть, статистикой голода, многие историки упустили или неправильно истолковали природу нравственных основ, распространившихся в среде образованной элиты после того, как Генрих IV если не потушил окончательно религиозные конфликты, то по меньшей мере заставил их лишь медленно тлеть. Ла-Рошель и союзы между грандами и гугенотами показали, что такое тление все еще было опасным и вполне могло превратиться в пламя.

Несмотря на то что даже после Ла-Рошели во Франции до 1650-х гг. не было стабильного мира, в первой трети столетия в ней произошел беспрецедентный взрыв культурного оптимизма, наиболее ярко проявившийся в силе и качестве ее интереса к литературе и изобразительным искусствам, а также к личным и общественным ценностям, которые они пропагандировали. Вероятно, наиболее передовые культурные достижения этого столетия явили изобразительные искусства, часто, даже как правило, основывавшиеся на глубоком знании мифов классической античности. Художники и поэты использовали их не только для того, чтобы приукрасить достоинства Людовика XIII, но также для того, чтобы поднять отношение ко всем инстинктивным проявлениям человека до тех высот, на которых оно находилось в мифологии классической античности, по представлениям французских живописцев и литераторов начала семнадцатого столетия. [188]

До относительно недавнего времени историков французской литературы не очень интересовал период между смертью Монтеня в 1592 г. и началом творчества Пьера Корнеля в 1630-х гг. Но в основе многих представлений Ришелье лежали принципы, провозглашенные в нравоучительных трактатах д’Юрфе, который продолжил проповедовать их и в своем весьма популярном романе «Астрея», или в книгах с отголосками идей стоицизма в названиях, принадлежащих перу хранителя печатей дю Вэра, место которого в Королевском совете Ришелье занял в 1616 г. [189]

Богословы, как правило, не ставили особого акцента на поистине удивительной природе радикального оптимизма Франциска Сальского. Историки литературы не смогли отдать должного героическим ценностям, проповедовавшимся со сцены Корнелем и призванным улучшить человеческие возможности, или впечатляющему оптимизму в отношении природы человека, исследуемой в романах авторов вроде д’Юрфе, Гомбервиля и Ла Кальпренеда. Немногие из учеников Декарта распознали мощный оптимистический посыл за его длившейся всю жизнь попыткой объединить все неэмпирические формы человеческого знания в дедуктивную систему, основанную на абсолютной метафизической очевидности, которая укрепила бы веру в бессмертие души. В 1637 г. Декарт считал возможным утверждать, что как этика, так и медицина являются точными науками, чьи логически доказываемые выводы могут привести к величайшим добродетели и счастью, на какие только способны человеческие создания. [190]

Философом, ближе всех подошедшим к тому, чтобы суммировать те духовные ценности, которые исповедовал Ришелье, и чье определение нравственного идеала, несомненно, восходит к дю Вэру, был Декарт, родившийся в 1596 г. и бывший современником и почти ровесником Ришелье. [191] Прежде чем всецело посвятить себя созданию своей философской системы, что произошло, по-видимому, под влиянием Берюля, Декарт вел жизнь, обычную для патрицианской молодежи. Как и Паскаль, он играл в азартные игры и, кажется, даже дрался на дуэли из-за женщины. [192] Ришелье, с его подчинением всех личных интересов интересам государства, был конечным продуктом культуры gloire (славы), в основе которой лежала этика, выработанная дю Бэром, а затем Декартом. Ришелье открыто принимал идеал невоенной доблести со всеми его поисками духовного величия, а те проявления gloire, которые были выведены в произведениях писателей и драматургов, отождествлял со стремлением к добродетели. [193] То, что политика Ришелье сделала с Францией за пять лет, прошедшие после 1635 г., разрушило на некоторое время оптимизм, питавший культуру, продуктом которой был он сам.

Всегда одной из главных, если не самой главной задачей историко-литературного исследования было определение системы ценностей общества, создавшего эту литературу, и выяснение того, исходя из каких соображений определяется желанность или нежеланность возможных альтернатив. В широком смысле то же самое можно сказать и о других культурно обусловленных жанрах, и более всего о театре, до эпохи всеобщей грамотности выполнявшем ту функцию, которую впоследствии взяла на себя художественная литература. По крайней мере в Западной Европе сходная переоценка культурных ценностей проявляется в истории духовности, для практических целей воспринявшей формы, принятые христианским католическим благочестием в период Католического возрождения. Стоит отметить, что католическая религиозность, особенно в Испании, но также и во Франции, приспосабливалась к барокко с гораздо большей легкостью, чем вера гугенотов. Без сомнения, так происходило потому, что с эпохи Ренессанса католицизм с большей готовностью разделял оптимистический взгляд на потенциал, скрытый в природе человека.

Католическое возрождение имело более широкую базу, чем происпанская партия, которая в 1590-е гг. стала преемницей дискредитированной Лиги. Была ли их духовность созерцательной, как у кармелитов, или их целью была помощь страждущим, как у визинтандинок и у общества св. Винсента де Поля, или, как иезуиты, они вели миссионерскую и образовательную деятельность, — многие из новых религиозных конгрегаций во Франции не были замешаны в политические споры, в том числе и о политической поддержке единоверцев за границей. Иезуиты уже имели обширные международные связи. Берюль, сам бывший их учеником, решил не создавать новый орден, а реформировать французское епархиальное духовенство, считая, что священнический сан, входящий в иерархическую систему, наделяет его владельца более высоким духовным статусом, чем клятвы, даваемые членами религиозных орденов. [194]

Общей идеей для мистических источников духовности Берюля была вера в то, что духовное совершенствование человека заключается в отречении, а затем в полном отказе от человеческого естества ради замещения его некоей блаженной личностью, соединенной с Богом, аналогично тому как воплощение соединило человеческую ипостась Христа с божественной. Благочестивая душа может разделить с Марией любовь ее сына и выразить свой отказ от всех личных желаний в известном «обете полной зависимости» от Девы Марии, данном ораторианцами Берюля 8 сентября 1614 г., за чем 28 февраля 1615 г. последовал обет, данный Иисусу. Подобные обеты были крайним выражением барочной эмоциональности, но Берюль был достаточно невосприимчив, для того чтобы попытаться навязать их кармелитам, которым, с их более вдумчивым отношением к духовным вопросам и развитой религиозной чувствительностью, они были абсолютно чужды.