Чтение онлайн

На моей груди греется документ, дающий право ходить где угодно и когда угодно.

Я не боюсь патрулей и не смотрю по сторонам. Я слежу за своей тенью, привязанной к беспутным ногам. Тень летит по снегу, уклоняясь от света. Она сворачивает с центральной улицы в переулок и, вытянувшись на склоне, скользит вниз, к реке.

Черный женский сапожок наступает ей на "голову", увенчанную овалом от фуражки.

Навстречу мне медленно поднимается девушка в ярко-красной дутой куртке со скрещенными на груди руками. Но в эту минуту я равнодушен к людям и продолжаю петь. Глеб пришел в пресс-службу и напоил меня коньяком. Уговаривал соблазнить деда на участие в фильме "Салам!". Я не поддался, несмотря на магарыч, и теперь радуюсь.

– Все поёшь, майор?
– устало роняет девушка, не поворачивая головы.

Я слышу это уже затылком, теряю равнодушие к человечеству и разворачиваюсь.

– Почему бы нам не спеть дуэтом?
– наполняюсь гусарской лихостью и притираюсь к пуховой куртке.

– Извини. Я жалею, что заговорила.
– В ее голосе - неподдельное равнодушие.

Голова девушки непокрыта, и черные длинные волосы ленивыми волнами стекают на плечи, вылавливая из ночной бездны снежный пух. Душа моя поет, а кавалерийская атака несет в водоворот дешевой игры:

– Не жалей о содеянном. Я принесу тебе радость.

– Это невозможно. У меня замерзло сердце, - отвечает холодно, все еще не оборачиваясь.

Ладони девушки, спрятанные под мышки, видимо, без перчаток. И я говорю:

– Как это романтично - замерзшее сердце... Но, по-моему, у тебя замерзло не сердце, а руки, - я продолжаю рваться в атаку, не думая о поражении.

– И руки тоже. Я забыла перчатки.

– Где забыла?
– срывается с моего пьяного языка.

– Где надо, там и забыла, - раздражается она, и в атмосфере становится холоднее.

Мы медленно поднимаемся по переулку, боясь поскользнуться, и черные сапожки моей длинноногой собеседницы осторожно давят свежий снег. Мне очень хочется, чтобы девушка посмотрела на меня, но она по-прежнему не оборачивается.

Это ее я видел сегодня на брифинге. Сомнений нет. Она была в желтом свитере и заметно волновалась. Хоть я и пьян, но помню. Я не верю в замерзшее сердце.

– Твое сердце полно огня, - произношу с дешевой игривостью.
– Оно способно растопить льды Эльбруса.

На ночном переходе с парада - в окоп.

На усталое сердце навалится тьма.

И глаза мне закроет седеющий поп,

И посыплется снег, и настанет зима.

И упрямую землю уставши долбить,

Плюнет в руки могильщик и мать помянет.

И я больше не буду ни петь, ни любить,

Лишь весной надо мною трава прорастёт...

Девушка читает стихи почти монотонно, глядя прямо перед собой, и видит то, чего не вижу я.

– Ты поэтесса?
– я тронут, но мой пыл начинает остывать.

– Я не поэтесса, - она останавливается.
– Я блядь, - и разворачивается ко мне - всем телом, и ее черные холодные глаза выбивают меня из седла...

– Что, растерялся, майор?
– она победно улыбается, не размыкая вишневых накрашенных губ.

Я шумно вздыхаю и лезу в карман за сигаретой.

– Офицер, угостите даму папироской!
– по-актерски манерно произносит она шаблонную фразу, и тонкие ноздри ее вздрагивают.
– В другой раз не пускайтесь в галоп так опрометчиво.

– Другого раза может не быть никогда, - чиркаю зажигалкой, и отблеск огня мерцает в ее темных зрачках.
– Я видел тебя на брифинге. Ты журналистка?

– Нет. Я там случайно оказалась. Журналистика - не моя профессия. Хотя такая же древняя.

– Проститутка?
– спрашиваю как можно спокойнее, но в груди моей что-то больно сжимается.

– Да.
– И она оценивающе оглядывает меня от фуражки до мокрых туфель. Я работаю там, где ты, наверное, сейчас живешь, - в "Интуристе".

– У тебя такая работа!.. И ты пишешь такие стихи?!

– Это не мои стихи - Аркадия Сурова. Ты его не знаешь. А я пишу прозу.

– Как это?
– Туман накрывает мою военную голову.

– А так. Старым дедовским способом: ручку беру, лист бумаги и вывожу длинные строки из слов и знаков препинания...

Вот это засада!

– И что ты уже написала?

– Да немного пока. Две повести. Они опубликованы в "Юности".

– О чем повести?

– О смерти... Ты офицер, ты должен ощущать запах смерти здесь, на Кавказе. Он разлит в воздухе, как вино в старом погребе.

В глазах ее нет безумия, говорит холодно и спокойно. Но я не чувствую того, что чувствует она. Мой славянский круглый нос улавливает лишь слабое дуновение ее духов и сигаретный дым.

– Это потому, что война, - говорю осторожно.

– Может быть, - она смотрит на меня в упор. И от этого мое лицо начинает гореть.
– Ты что-нибудь знаешь о войне?

– Эта для меня четвертая, - я наливаюсь уверенностью, - начинал в Афгане.

Здесь, на Кавказе, шестой год уже. Все "горячие точки" прошел, исключая Карабах.

Почти полный набор...

– Для "афганца" ты слишком молодо выглядишь, - в ее голосе сквозит недоверие.

– Я прожил короткую, но яркую жизнь, - неожиданно вываливается из меня газетный штамп.
– Плюс заспиртованность организма.

– Убивал когда-нибудь?
– и смотрит на меня, не мигая.

– Нет, мое оружие - слово, - выдаю еще один трафарет.
– Я военный журналист.

– О-о-о, - впервые удивляется она.
– Поэтому ты бываешь на брифингах. А я думала, ты охранник... И о чем пишешь, если не секрет?

– Почти о том же, о чем и ты. О любви и смерти. Вернее, о любви к Родине и о презрении к смерти, - и пытаюсь улыбнуться.

– Смерть нельзя презирать, - это сказано спокойно, без напуска.
– Она заслуживает уважения и недостойна ни смеха, ни презрения... Ты был здесь в первые дни боев?

– Был. Я работаю в пресс-службе территориального управления федералов. И в курсе дел... Но что-то не хочется говорить об этом. Давай лучше о любви.

– Любовь придумали русские, чтобы денег не платить, - и она впервые обнажает в улыбке зубы. Красивые зубы страстного рта.