Чтение онлайн

– Зачем же так, - я прихлебываю кофе и опять обжигаюсь.
– Просто понял, что больше никого полюбить не смогу. А годы, действительно, идут...

– Что-то есть бабье в твоих стенаниях...
– кривится Анна и тушит сигарету в пепельнице.

– Ну, баба - тоже человек, - пытаюсь я острить.

– И ничто человеческое тебе не чуждо, - обрезает Анна и снова берется за стакан.

– В общем, да. И вообще, почему я должен скрывать нормальные человеческие чувства?
– Я начинаю злиться.
– Я достаточно силен, чтобы не стесняться своих слабостей.

– Ух ты, - подначивает меня гостья.

– Да!
– я вскакиваю с кровати, делаю шаг к окну и резко сдвигаю штору в сторону.
– Вот шел сейчас по улице - снег падает, в крови коньяк бродит, красота вокруг... А я иду, пою и думаю: влюбиться бы в кого-нибудь! Так, чтоб от бессонницы простыню на себя наворачивать и плакать в подушку, чтоб нервы - в струну и сердце надрывалось. Как десять лет назад...

– Слушай, классная у тебя служба!
– теперь уже заводится Анна. Солдаты и офицеры в окопах околевают, а пьяный майор шляется по городу и от скуки любви ищет! И нашел, - со стуком ставит стакан на стол.
– За двадцать баксов.

– Да ладно тебе, - подрубленный под корень, отхожу от окна и падаю на кровать.
– Все у меня было: и окопы, и ранение, и медали, и даже орден... Я здесь, в Доме правительства, две недели всего. А до этого по траншеям да землянкам кочевал. Вот в этих самых туфлях и "пьяных" брюках с кантом...

– Что же ты полевую форму не взял, раз на войну ехал?
– глаза Анны неожиданно теплеют.

– Ты, блин, как старшина на строевом смотре. В чем был в редакции, в том и полетел. Команду дали: "борт" ждет, - я в самолет и сюда. А тут месиво кровавое - очередное "усмирение горцев". Не до смотрин: кто в камуфляже, а кто при параде...

Повисает неловкая пауза. Я достаю сигарету из пачки на столе и закуриваю, глядя в окно: редкие уличные фонари подсвечивают тихий снегопад.

– Ладно, не сердись, - Анна пересаживается ко мне на кровать, кладет ладонь на мою трясущуюся руку и терпеливо ждет, пока я успокоюсь.
– Так ты здесь уже месяц?

– Да. Послезавтра, в понедельник, должен приехать кто-то на смену. А я двину домой, где ждет меня холодная постель, пьяные соседи и в душе - сама понимаешь...

– А куда тебя ранило?

– Да не совсем ранило. Это я перегнул от волнения. Профессиональная брехня... Контузило меня.

– Что это значит?
– моя ночная гостья близко наклоняется ко мне и заглядывает в глаза.

– Миной нас накрыло. Теперь, когда сильно переживаю, то теряю слух и в голове звенит.

– О, Господи!
– Анна закрывает рот ладонью, чтобы скрыть улыбку, но глаза сияют и выдают ее настроение.

– Ну что ты хихикаешь?!
– и сам не могу удержаться от смеха.
– Да, глохну и звеню...

– Как мудозвон, - Анна приваливается спиной к стене и трясется от хохота, вздрагивая упругим телом; и я впервые угадываю под свитером ее высокую грудь.

– Смех смехом, а шуба кверху мехом, - говорю я протяжно, не отрывая взгляда от двух холмов, растягивающих красный свитер.

– Шуба? Какая шуба?
– переспрашивает Анна и часто-часто моргает.

– И не только шуба, - цежу я сквозь зубы и не знаю, как сдержать руки. Они рвутся к полулежащей рядом женщине. Изогнувшись всем телом, как змея, Анна отрывает спину от стены и выпрямляется.

– Ты хочешь, чтобы я уже разделась?
– взгляд ее тускнеет, и плечи опускаются.

Я не успеваю ответить. В дверь громко стучат.

V

Я выхожу в коридор, притворяю дверь спиной и вижу мятый камуфляж и мятое красное лицо Олега - следователя из Генеральной прокуратуры. На этаже у нас его называют Прокуратором. Он немногим выше меня, но гораздо шире. Его рыжие волосы взлохмачены, а глаза воспалены так, что белки кажутся розовыми.

– Старина, извини, - он дышит на меня густым водочным перегаром.
– Я к тебе сегодня ночью заходил?

– Заходил, - отвечаю, стараясь не дышать носом.

– И что?
– глаза его округляются.

– Ничего, - удивляюсь я его реакции.
– Попросил бутылку водки в долг и ушел.

– В номер не заходил?

– Нет.

– Ничего не помню. Автопилот. Третий день бухаем, - Олег говорит почти шепотом, оглядываясь в сторону дежурной по этажу, кривит губы и играет желваками.

– Видел и слышал, - мои губы сами расплываются в улыбке.

– Чё, слышно было?
– следователь смущенно чешет лохматую рыжую голову.

– Ну, Олег! Вы третью ночь подряд хором поете одну и ту же песню "Виновата ли я...". Скоро весь этаж будет вам подпевать, - мы тут, наверное, все одинаковы...

– Да, заменщик ко мне приехал. Завтра в Москву улетаю. Все. Труба. Пора печени передых дать, не то умру, - и он опускает розовые глаза.

– Так тебе что - похмелиться?

– Нет, не в этом дело... Я к тебе в номер ночью не заходил?

– Сказал же - нет... Чего ты мнешься?

– Дело вот в чем, - Олег снова лезет веснушчатой пятерней в свою шевелюру и дышит на меня перегаром: - Ты не заметил, при мне пистолет был?

– Да черт его знает, не обратил внимания. Что, пистолет потерял?

– Хрен его знает. Может, и потерял, а может, и свистнули, - и Олег тяжело вздыхает мне в нос.

– Кто мог свистнуть? Заменщик?

– Понимаешь, тут такое дело, - следователь опять опускает глаза и играет желваками.
– Вчера ночью бабу здесь в "Интуристе" снял, в кабаке на втором этаже.

Сторговался за двести баксов. Ты представляешь?
– зловеще шепчет Олег.
– За двести долларов! По московским тарифам. Хотя здесь ей красная цена двадцатка... Правда, баба красивая - спасу нет! Кличка - Кармен...

Сердце мое, срезанное навахой [Наваха - кривой испанский нож: холодное оружие], катится по ступеням нутра и, ударяясь, отдается в голове. Я закрываю глаза. Мой воспаленный мозг начинает вибрировать и звенеть. Этот звук мне знаком еще с момента, когда накрыло миной. Я открываю глаза и вижу розовые белки под рыжими ресницами следователя. Он энергично шевелит губами. Я почти ничего не слышу из-за гула в своей ударенной голове. Олег жестикулирует веснушчатыми руками и вдруг замирает. И трогает меня за плечо...