Чтение онлайн

Металлоконструкции буровых вышек вырастали на расчищенных площадках в густом лесу. Приблизившись, мы смогли разглядеть огромные насосы, так называемые «кивающие ослы», бьющие поклоны со своеобразным изяществом. У подножия этих насосов образовались огромные лужи сырой нефти, пропитавшей песок и вытекающей в канавы, оставляя вонючие следы в грязи, по которой двигались грузовики. Реки сияли всеми цветами радуги из-за пленки на поверхности воды, и даже вершинки некоторых сосен почернели от мощных нефтяных фонтанов.

Вызывало удивление – неужели русские не желали брать всю нефть или довольствовались только тем, что попадает в трубу? Длинные серебристые трубопроводы, вившиеся вокруг площадки, казалось, свидетельствовали о том, что в них был закрыт по крайней мере один из кранов для слива отходов. Репортер компании «Шелл», британец по имени Джерри Меттьюз, недовольно покачал головой.

– Они, наверное, откачивают из этой скважины больше грязи и воды, чем сырой нефти! – прокричал он дважды сквозь шум и лязг от лопастей вертолета.

Российская техника для добычи нефти страшно устарела, и использование современной западной технологии, более экологичной и эффективной, могло бы удвоить добычу нефти из этих скважин вместо того, чтобы превращать половину добытого в грязную кашу.

– Русские отстали от нас примерно на тридцать лет, – сказал Меттьюз, пока мы парили над этой слякотью.

Уничтожение окружающей среды шло по всем направлениям. Это казалось каким-то расточительством, как будто потеря нескольких сотен квадратных миль площади вообще ничего не значила для безграничного Крайнего Севера. Подобная неряшливость была и в отношении к человеческой жизни, как мы позже убедились, когда вертолет пролетал над самой гигантской кучей камней, какую мне приходилось когда-либо видеть. Она тянулась примерно на полмили в длину, в отдельных местах ее высота достигала пятидесяти футов. Когда наш вертолет приземлился, я с ужасом понял, что эта куча камней представляла собой все, что осталось от существовавшего здесь когда-то города.

Это был Нефтегорск, специально построенный в советскую эру город для рабочих-нефтяников и их семей. Хотя город располагался вдоль линии тектонического разлома породы, проектировщики из центра не удосужились предусмотреть установку фундаментов зданий на подвижных подушках, которые по строительным нормам во всем мире обязательны в зонах землетрясений. Вместо этого строители просто наляпали множество дешевых домов из стандартных бетонных блоков. В мае 1995 года, как раз в тот момент, когда в Доме культуры Нефтегорска был вечер танцев для молодежи, произошло землетрясение силой восемь баллов по шкале Рихтера. Когда через три минуты пыль осела, две тысячи жителей были мертвы, а все вокруг превратилось в ровное поле.

По иронии судьбы, уцелели только деревянные домишки охотников, стоявшие на окраине города. Эти покинутые людьми пыльные хижины продолжали спокойно стоять с привалившимися к крышам столбами, опутанными телефонными и электрическими проводами. Центр города представлял собой нагромождение обломков бетонных глыб и согнутых строительных балок. Из песчаных дюн торчали скрученные, ржавые арматурные прутья, наспех монтировавшиеся в сверхурочное время. Верхушка знака автобусной остановки увековечила погребенный уличный перекресток.

Нефтегорск выглядел так, как я себе представлял город после ядерного «холокоста» – ничего, кроме ветра, пыли и пронзительной тишины.

Мы молча вышли из вертолета. Катастрофа подействовала на всех отрезвляюще. Направляясь в сторону побережья Тихого океана, мы перешли через линию тектонического разлома, которая была причиной землетрясения. Она шла вдоль берега, образовав складку высотой шесть футов, – здесь поверхность земли выгнулась под давлением. На пляже стояла последняя буровая установка – самый восточный генератор твердой валюты на территории России. За этой точкой лежал шельф с огромными запасами полезных ископаемых, для освоения которых у русских не было ни соответствующей техники, ни денег. Эта территория поступит в распоряжение «Шелл» и «Эксон», когда они отбуксируют сюда свои платформы и бурильное оборудование.

Пилот высунул голову из кабины вертолета и объявил, что топливо заканчивается и надо возвращаться в Оху, главный город северной части острова, где располагался штаб крупнейшей сахалинской нефтяной компании СМНГ и куда были переселены оставшиеся в живых после землетрясения в Нефтегорске его жители. Оха, похоже, являла собой еще худшую экологическую катастрофу, чем те места, которые мы только что видели. Здесь дурно пахло серой. Сырая нефть налипла на сорняки в канавах и поднялась до середины мертвых стеблей высоких трав – они стали выглядеть словно кисти, которые обмакнули в смолу. Нефть медленно сочилась из дренажных труб и, смешиваясь с грязью, превращалась в отвратительные черные шарики, покрывавшие абсолютно все вокруг. Трубы разных размеров с ответвлениями тянулись через весь город: некоторые, проржавевшие, просто валялись на земле, другие, обмотанные раскрошившимся асбестом, покоились на десятифутовых Т-образных опорах, забитых прямо посреди городских лужаек и газонов. Эти трубопроводы шипели и парили – все они нуждались в срочной замене.

Примерно четверть зданий в Охе была непригодна для проживания: обвалившиеся крыши, отсутствующие стены, трещины шириной в фут на закопченных фасадах. Вдоль изрытой ямами главной дороги, ведущей в город, стояли сгоревшие склады и магазины, так и не восстановленные после пожара, вызванного разрывом газовых трубопроводов во время землетрясения в 1995 году. Люди в зеленых ватниках и высоких резиновых сапогах шли по этой дороге, неся ведра с водой. Городской водопровод также вышел из строя и не был до сих пор отремонтирован, как и электрические кабели, свисавшие с покосившихся столбов.

Царящая вокруг нищета возбудила в наших корреспондентах профессиональный интерес. До этого большинство относилось к этой поездке как к некоему отдыху от работы. Но теперь мы почувствовали, что появился настоящий материал для хорошей статьи. Оха, по идее, должна быть безмерно богатой. Ежегодно здесь добывалось нефти на сотни миллионов, если не на миллиарды долларов. Русские качали нефть в этих местах с конца 1920-х годов. Куда шли эти деньги? Мы жаждали получить ответ и в унисон стали требовать встречи с мэром города.

Мэр города, Наиль Ярулин, приветствовал нас в своем убогом кабинете. Небольшого роста хмурый человек со слезящимися глазами, он ничем не походил на самоуверенного и ослепительного в своем блеске губернатора Сахалина. Он был одет в пыльный джемпер на пуговицах, с проеденными молью дырами в подмышках и на манжетах. Его кабинет не отапливался, одно из оконных стекол было разбито и наспех заделано картоном. Куда бы ни текли нефтедоллары Охи, было совершенно очевидно, что только не в городской бюджет мэра Ярулина.

– У нас просто нет денег на поддержание жизни города, – сказал он нам. – Я сам себе не могу выплатить зарплату. Некоторые школьные учителя не получают зарплату полгода. У нас нет даже бензина для машин «скорой помощи», большинство их вообще не на ходу.

– Но вы же сидите на море нефти! – запротестовал один из репортеров. – Вы экспортируете миллионы баррелей нефти. Как вы можете не иметь денег?

– Я просто не знаю, – вздохнул мэр. – Не могу этого объяснить. Спросите об этом лучше у СМНГ (местного нефтяного концерна). Почти все поступления в городской бюджет идут от них, а они не заплатили налоги за прошлый год, не говоря уж об этом.