Чтение онлайн

На мой взгляд, только деревенский идиот мог принять это зрелище за удавшуюся попытку самоубийства. Если бы несчастная нанесла сама себе хоть одну из горловых ран, ударить еще раз она бы уже не успела. Брызнувшая из-под ножа кровь окропила даже вторую ступеньку лестницы. Для того чтобы засвидетельствовать факт наступления смерти, тщательного осмотра не потребовалось: тело уже остыло и почти совершенно окоченело.

— Она погибла не менее четырех часов назад, — сказал я, повернувшись к констеблю, — а может быть, и гораздо раньше: летом температура тела падает медленно.

Убийца — я был уверен в том, что женщину убили, — явно пытался устроить пожар, но у него ничего не вышло, и труп только обгорел с одного бока. На полу валялась разбитая керосиновая лампа — очевидно, она упала в момент нападения или незадолго до того. Разлившееся масло могло возгореться, но его было мало, и вряд ли оно обезобразило бы труп. Керосин явно вылили откуда-то еще, хотя я и затруднялся ответить на этот вопрос.

Мой осмотр не внес ясности в обстоятельства случившегося. Через несколько минут после нашего приезда из Сибтона вернулся Чарльз Лэй, деревенский врач, и я, облегченно вздохнув, передал расследование ему. Медики со временем привыкают к тем ужасам, с какими приходится сталкиваться, тем не менее варварское убийство этой девочки потрясло меня. Пока я осматривал тело, Холмс стоял молча, неподвижный как статуя. Когда мы с доктором Лэем вышли в сад, чтобы посовещаться, он последовал за нами и встал в сторонке. Дождавшись окончания разговора, мой друг приблизился.

— В этом деле, Ватсон, есть две любопытные детали, которые, боюсь, уведут суффолкскую полицию далеко от истины, — сказал он. — Вы обратили на них внимание?

— Нет, — нетерпеливо ответил я, полагая, будто суть происшедшего мне вполне ясна.

— Под головой у женщины лежит газета, слегка опаленная неудавшимся пожаром. Это позавчерашний номер «Ист-Энглиан таймс». Допустим, его подложил убийца, но зачем? Еще по полу разбросаны осколки склянки из-под лекарства. В частности, я заметил отбитое горлышко, так крепко закупоренное, что пробку, скорее всего, не вытащить. На другом фрагменте стекла сохранилась этикетка. Если не ошибаюсь, на ней написано: «Детям миссис Гардинер. Принимать по две-три чайные ложки каждые четыре часа». Чернила немного расплылись, но слова разобрать можно. Насколько мне известно, фамилия владельцев Провиденс-хауса — Крисп, не Гардинер.

— Вероятно, в бутылке был керосин, с помощью которого пытались устроить пожар, — проговорил я слегка раздраженно. — И миссис Гардинер может быть в этом замешана.

Холмс бросил взгляд через сад на заднюю дверь дома.

— Если бы я намеревался совершить убийство, а тело сжечь, — задумчиво произнес он, — то не стал бы крепко затыкать бутылку. Перед тем как приступить к делу, я бы непременно убедился в том, что пробка легко вынимается из горлышка.

Однако я был слишком поражен увиденным, чтобы внимательно выслушивать меткие умозаключения своего друга.

В оставшиеся девять дней нашего пребывания в гостинице «Колокол» дело об убийстве Роуз Харсент (так звали двадцатитрехлетнюю жертву) не давало нам покоя. Я понимал, что жители Пизенхолла скорее склонны объявить, будто бедная молодая женщина, носившая внебрачного ребенка, свела счеты с жизнью, нежели предъявить кому-либо из членов своей маленькой общины обвинение в страшном преступлении, приписав ему же и отцовство. Но факты отрицали возможность самоубийства, — по крайней мере, к такому выводу пришли коронер и его присяжные. Всю неделю наша хозяйка добросовестным образом передавала нам новости, а точнее, сплетни о ходе расследования. Из ее болтовни мы узнали, что год назад газета, теперь кричавшая о «тайне убийства в Пизенхолле», ознакомила своих читателей с обстоятельствами «большого скандала», происшедшего там же. Дама поведала нам об этом с наслаждением, едва ли не выходившим за рамки приличий.

Среди жителей деревни была парочка юных негодяев, из числа тех, кто благодаря своей привычке подглядывать обыкновенно получает прозвище Любопытный Том. Их звали Джордж Райт и Альфонсо Скиннер. Вечером первого мая эти двое стали свидетелями весьма непристойного поведения Роуз Харсент и Уильяма Гардинера — женатого человека, отца шестерых детей, дослужившегося до должности цехового мастера на местной фабрике по производству рядовых сеятельных машин.

Сцена якобы произошла в конгрегационалистской часовне, именуемой Докторской. Там председательствовал почтенный мистер Крисп из злополучного Провиденс-хауса. Роуз Харсент служила в его доме, а также прибиралась в молельном зале, ключи от которого ей выдавали. Уильям Гардинер жил на главной улице в маленькой усадьбе под названием Альма-коттедж. Будучи усердным работником, он слыл к тому же примерным прихожанином первометодистской молельни в Сибтоне. Роуз Харсент пела в хоре того же прихода.

Когда сплетни дошли до ушей Гардинера, он обвинил Райта и Скиннера в гнусной клевете и бросил им вызов, но они лишь презрительно усмехались, не думая отказываться от своих слов. Тогда мастер попросил мистера Гая, главного священника своего прихода, провести разбирательство, что тот и сделал. Парней выслушали, но им никто не поверил, и респектабельный прихожанин был оправдан. Священник и общинные старшины сочли их речи «насквозь лживыми» и вновь возложили на Гардинера обязанности помощника старосты, а также хормейстера и попечителя воскресной школы, от которых тот добровольно отказался, когда его честное имя опорочили.

Заручившись поддержкой прихода, Гардинер обратился к адвокату, чтобы возбудить дело о клевете, но затем, к сожалению, остановил процесс. Он объяснил свое решение нежеланием нести дополнительные расходы, поскольку Райт и Скиннер бедны. К тому же, по зрелом размышлении, мастер счел Роуз Харсент недостаточно «сильной» для того, чтобы пройти через мучительные процедуры дачи показаний в суде и перекрестных допросов. Вне зависимости от исхода процесса участие в нем нанесло бы непоправимый ущерб репутации девушки. Как бы то ни было, отказавшись давать делу ход, Гардинер очень повредил себе в глазах общины. Многим показалось, будто таким образом он косвенно признал свою вину.

Его жена Джорджина не верила сплетням. Она говорила, что тот вечер, когда мужа якобы застали в Докторской часовне с Роуз Харсент, он провел дома. Девушка же, посещавшая одну с ними церковь, была и остается другом семьи. Правдивость заверений миссис Гардинер никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Тем не менее злые языки поговаривали, будто она просто пытается защитить своего мужа, себя и своих шестерых детей. Как и следовало ожидать, Гардинер стал первым подозреваемым в деле об убийстве Роуз Харсент. Вдобавок стали открываться многочисленные «свидетельства», относящиеся к прошлогоднему скандалу.

Я вспомнил о надписи на этикетке, которую Холмс заметил на валявшемся возле тела осколке. Как объяснила миссис Гардинер, в склянке было камфарное масло: она дала его Роуз, чтобы та лечила больное горло. Вне сомнения, затем туда налили керосин и с его помощью убийца хотел поджечь дом.

Методистский священник Генри Рауз заявил о том, что через несколько недель после скандала видел, как Гардинер шел вместе с Роуз из Сибтона в Пизенхолл, и послал ему письменное предостережение. Но по причинам, которых пастырь, увы, не смог объяснить, оно было без подписи, а почерк принадлежал миссис Рауз. Как выяснилось впоследствии, старик распускал сплетни и рассылал анонимки и прежде, в другом селении, откуда его быстро выгнали.

Сам Гардинер теперь признался в том, что дважды писал Роуз, но публичное прочтение не выявило ничего, кроме вполне невинных отчетов о мерах, принятых для острастки клеветников. Наиболее компрометирующим оказалось другое послание. Считали, что его автором тоже является Гардинер. Оно было получено Роуз по почте незадолго до смерти: анонимный возлюбленный назначал девушке свидание и просил ее в десять часов вечера поставить на окно спальни зажженную свечу. Если сигнал означал отсутствие препятствий, то убийца вполне мог в полночь без свидетелей пробраться с заднего хода на кухню, где затем и нашли труп. Как заключил знаменитый судебный эксперт Томас Геррин, и сама записка, и адрес на конверте были написаны рукой Гардинера. Однако двое скромных банковских служащих, занимающихся проверкой подлинности подписей, под присягой заявили, что не признают почерка подозреваемого. Казалось, расследование зашло в тупик.