Чтение онлайн

— Их похоронили, — коротко ответил Инсин. — Шаманы сдержали свое слово.

— А перемирие? — повернувшись к брату, спросил Бату с ехидной ухмылкой. — Лесные черти согласились на мир?

Инсин молчал, хотя и вполне мог дать свой подготовленный, расплывчатый ответ. Но слишком уж явным стал образ перед глазами — это хищные глаза с напускным гневом, и ледяные, как самые северные берега, слова. «Шу Инсин, надеюсь, ты не думаешь, что если каким-то чудом тебе удалось спасти меня, будучи частью пророчества, то наше племя с радостью примет ваши степные дары и даст добро на перемирие?». Моргнув, в надежде избавиться от этого наваждения, воин перевел строгий взгляд, но не на вопрошающего брата, а на отца.

— Такие серьезные решения не принимаются за один день, — доложил он хану. — Когда Совет придет к консенсусу, они направят нам посла с ответом.

Конечно, послушный сын и верный последователь своего славного рода не должен был ограничиться лишь сказанным. Нужно было рассказать все — о том, что предводитель соседствующего племени в настоящий момент физически отсутствует в Среднем мире, о том, что его заместитель ослаблен после тяжелой болезни. Эта информация позволила бы переиграть карты в руках, но это было последнее, что сейчас нужно было Инсину. Подставлять под удар то, что он готов был оберегать, жертвуя всем, в том числе, и самим собой? Но хан был мудрым правителем — он определенно услышал некие подозрительные нотки в этом наспех предоставленном сыном докладе. Несмотря ни на что, Хулан лишь слабо кивнул в ответ.

— Хорошо, это дает нам время. — хан выпрямился, и к нему, казалось, начали возвращаться силы. Он снова становился тем степным правителем, которого все знали. — Оставьте меня все. Мне нужно отдохнуть.

Бату и остальные, поклонившись, поспешили выйти. Но Инсин задержался. Имеет ли он право требовать от отца раскрытие каких бы то ни было тайн, когда он и сам не спешит раскрывать ему многое? Юноша решил попытать удачу, хоть и заранее был абсолютно уверен в ответе.

— Отец, — сказал он, практически подойдя к выходу из гэр и положив руку на полог. — Может расскажешь, что произошло? Я чувствую…

— Ничего ты не чувствуешь, кроме усталости, — резко прервал его Хулан, но в его голосе не было привычной грубости. — Сын, ты проделал долгий путь и пережил многое. Иди в свой гэр, выспись. Завтра будет новый день и новые начинания.

Это был приказ, который нельзя было ослушаться. Младший сын хана молча поклонился и вышел. Он стоял под холодным, звездным небом степи и понимал, что тьма сгущается не только на границах их улуса — незримый враг ворвался в самое его сердце.

Инсин вошел в свой гэр и опустил тяжелый войлочный полог, отрезая себя от холода и тревожных мыслей. Но тишина не принесла покоя. Едкий запах серы, казалось, преследовал его, въелся в одежду, в волосы. Юноша зажег небольшую масляную лампу, и ее тусклый свет выхватил из мрака знакомую обстановку — постель из шкур, стойку с его луком, походный сундук. Он долго сидел, глядя на пляшущий язычок пламени. Что теперь делать? Рассказать всем о своих подозрениях? Да его попросту поднимут на смех. Обвинят в непочтении к отцу, в безумии. Причем Бату будет первым, кто потребует его головы. Молчать? Но молчание — это соучастие. Он будет стоять и смотреть, как его отец, его народ, ведомые темной, неведомой силой, идут к своей погибели?

Степной воин чувствовал себя в ловушке, между долгом перед родом и долгом перед правдой. Между любовью к отцу, каким он его помнил, и ужасом перед тем, во что тот превратился. Тяжело вздохнув, Инсин начал раздеваться, готовясь ко сну, который, как он знал, не принесет ему отдыха. Он снял пояс с возвращенным ему ножом, стянул сапоги. Когда он распускал свою траурную рубаху, чтобы повесить ее на жердь, воин услышал тихий, прерывистый звук, похожий на всхлип.

— Нойон…

Голос был таким тихим и испуганным, что он сначала подумал, ему показалось. Юноша замер, прислушиваясь.

— Инсин-нойон…

Он резко обернулся. В самом дальнем, темном углу его гэр, там, где свет лампы почти не доставал, сжавшись в комочек, сидела женщина. Он даже не заметил ее, когда вошел. Это была Зере, наложница отца — она сидела на полу, обхватив колени руками, и ее трясло, как в лихорадке. Ее прекрасное лицо было залито слезами, а глаза, огромные от ужаса, смотрели на него, как на свое единственное спасение. Женщина выглядела так, словно только что увидела саму смерть. Инсин медленно, чтобы не напугать ее еще больше, подошел и сел на корточки рядом.

— Зере-ханум? Что ты здесь делаешь? Что случилось?

Она вздрогнула от звука его голоса и зарыдала еще сильнее, беззвучно, сотрясаясь всем телом.

— П-простите меня, нойон… Я… Я сижу тут уже около суток… — прошептала она сквозь слезы, и ее голос был полон отчаяния и решимости. — Мне… Нечего уже бояться. Пусть хан изгонит меня. Пусть казнит, все равно. После того, что я видела… Смерть — это уже не самое страшное!

Инсин терпеливо ждал, давая ей выговориться.

— Вы были правы, нойон, — Зере подняла на него свои заплаканные глаза. — Во всем правы. Ваш отец… он не один. В нем… в нем живет что-то иное. — женщина сделала глубокий, судорожный вдох. — Этой ночью… пока вы были на похоронах… в улусе творилась настоящая чертовщина. Я… я не спала. Мне было не по себе. Я вышла из своего гэр, чтобы набрать воды. Увидела свет в ханском шатре… и услышала голоса.

Ее начало трясти еще сильнее, и Зере вцепилась в руку младшего сына хана, ища защиты.

— Один голос был голосом вашего отца. А второй… второй был нечеловеческим. Он был красивым, мелодичным, но от него… от него замерзала кровь. Они говорили о сделке, о победе. И о… богине. Тот, второй, требовал, чтобы хан убил лесную богиню.

Инсин слушал, и его худшие догадки обретали плоть. Из-за того, как тряслись руки женщины, в праведном ужасе вцепившейся в юношу, не было заметно, как и по его телу пронеслась едва заметная дрожь.

— Я испугалась, — продолжала Зере, ее шепот был едва слышен. — Я спряталась за повозками, и я увидела, как из гэр вышел он. М-монстр… У него была одна рука, одна нога, глаз, нос и рот. Все остальное «тело» занимала черная дымка, от нее так и веяло холодом Нижнего мира. Он прошел мимо меня так близко, что я могла почувствовать едкий, омерзительный запах…

Женщина замолчала, переводя дыхание.

— Но это еще не все. Когда он ушел, я увидела, как павшие в битве… тела, которые подготовили к сожжению, но еще не увезли… они начали шевелиться. Они поднимались, двигались, как марионетки! Целый отряд мертвецов, нойон! Они ушли вслед за этим монстром.

Не выдержав эмоций, вырвавшихся вслед за ожившими воспоминаниями, Зере снова зарыдала, уткнувшись лицом в плечо Инсина.

— Я видела это, клянусь Небом! Я не сошла с ума! Ваш отец продал нас, продал наши души тьме. Что же нам теперь делать, нойон… Что нам делать?

Инсин сидел, обнимая дрожащую женщину, и чувствовал, как ледяное кольцо сжимается вокруг его сердца. Ситуация становилась все яснее, а оттого и все ужаснее. Его отец не просто заключил сделку — он буквально открыл врата в Нижний мир. Позволил его властелину использовать тела павших на территории улуса по собственному пожеланию. А Инсин со своим ничтожным «мирным» караваном был лишь прикрытием. Отвлекающим маневром в этой страшной, дьявольской игре. Но что больше всего тревожило сейчас его сердце — та, которую он не так давно спас, могла стать невольной пешкой в игре, ведь главной целью Тьмы являлась Великая Мать. Ее любимое, почитаемое божество, для защиты которого девушка определенно будет готова и жизнью пожертвовать.

Тихие всхлипывания наложницы были единственным звуком в гэр, ставшим для них обоих и убежищем, и тюрьмой. Инсин настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как войлочный полог на входе тихо приоткрылся.

— Братишка, хотел спросить… О! — голос Бату, полный ядовитой насмешки, разрезал тишину, как ржавый нож. Инсин поднял голову — на пороге, скрестив руки на могучей груди, стоял его старший брат. Его маленькие глазки с триумфом и злобой впились в сцену перед ним.

— Ну на-а-адо же, — протянул он, неспешной походкой, подобно змее, вползая в гэр. — Еще земля на могиле его невесты не улеглась, а наш скорбящий жених уже ищет утешения в объятиях другой женщины?