Чтение онлайн

Вопрос о причинах всеобщего молчания поднимался лишь в газете The Washington Post, где высказывалась гипотеза, что проблема детей «не в черствости, а в страхе и смятении. Эти молодые люди боялись полиции и не знали, как найти баланс между дружеской верностью и справедливостью, как реагировать на акт безумия [89] . По словам одного из школьников, видевших тело, дома он потом всю ночь провел, уставившись в потолок».

Студент факультета кинематографии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Нил Хименес, прочитав в газетах об убийстве Марси Конрад, пишет о нем сценарий.

«Прототипами большинства персонажей стали мои сверстники, с которыми я учился в старших классах, – расскажет годы спустя Хименес. – Мне показалось, все это отражает настроение молодежи того времени, ощущение оторванности от происходящего и желание как-то отключиться» [90] .

Когда «На берегу реки» выходит в прокат, он получает преимущественно положительные рецензии, но даже восхищенных критиков фильм приводит в легкий ужас. Он воспринимается как приговор поколению, лишенному морали и чувств, и, вероятно, именно поэтому и находит свою аудиторию; как и десять лет спустя в «Детках» Ларри Кларка [91] , в нем ощущается сочувствие к группе без конца тусующихся подростков, а кажущаяся атрофия сочувствия раскрывается так, что не может не возмутить и не восхитить любителей артхаусного кино. На афишах фильм представлен как образец эксплуатационного кино: «Самый противоречивый фильм, который вы увидите в этом году», – а когда его постигает неожиданный успех после премьеры в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, президент компании Island Pictures Расселл Шварц в разговоре с журналистами The New York Times [92] высказывает предположение, что это кино оценил зритель, подготовленный к «мрачному шику» такими фильмами, как «Синий бархат» и «Сердце ангела» [93] .

Однако много лет спустя на интервью, в ответ на вопрос о кажущейся бесчувственности персонажей, по крайней мере один из актеров оспаривает подобную интерпретацию.

«Господи, да речь же совсем не об этом, – говорит Киану. – Когда я читал сценарий, я вовсе не роботов в нем слышал [94] . Я слышал боль и такую бездну эмоций… „На берегу реки“ многие смотрят как фильм о восьмидесятых, о пороках восьмидесятых и новой молодежи. Но по-моему, он вне времени, если говорить о персонажах и их реакции, когда они находят тело своей подруги… Вряд ли Бивер в пятидесятые помчался бы в полицию и сказал: „Там мой лучший друг только что кого-то убил – ну как же так, Уолли!“ – этого просто не может быть» [95] .

В фильме воображаются сложные резоны подростков, покрывавших убийство, и Киану наделяет этого уставившегося в потолок юношу из Милпитаса достоверно невнятным голосом. Поначалу, однако, его практически заслоняют остальные. Криспин Гловер в роли Лейна, одержимого панка правых взглядов, помогающего сокрыть убийство, выкладывается по полной, чеканит слоги в своей фирменной манере, подчеркивая целые слова заглавными буквами, что тут же улавливается на слух: «По-твоему, эту тачку САМ БОЖЕНЬКА ЗАПРАВЛЯЕТ?» Дэниел Робак играет убийцу, Очко, как неуклюжего, обреченного Франкенштейна. А Деннис Хоппер – это Деннис Хоппер.

Хоппер играет Фека, дерганого пожилого местного жителя, который угощает Гловера травой. Хопперу нужна компания, а Лейн злоупотребляет его одиночеством ради травы. Попутно усугубляя саспенс, напряжение и странность, Хоппер олицетворяет вариант развития событий, который ждет персонажей, если в дело не вмешается полиция. Странностей ему не занимать: он влюблен в надувную куклу по имени Элли, отстаивает ее честь, шепчет ей на ухо нежные слова. Но, кроме того, Хоппер, который едва не пал бесславной жертвой золотого века наркомании, нужен здесь как зримое воплощение того, что и так явствует в фильме – даже в одежде Киану, его футболке тай-дай и джинсовой куртке с черепом и пацификом на спине: что жизнь этих детей – наследие 60-х, только лишенное всякого идеализма.

Как истинный хипстер, Киану мечтает перебраться в Портленд. Другому парню, Тони, приходит в голову еще более дерзкая идея. «Можно просто стащить у родичей все деньги, – говорит он. – Свалить. Посмотреть Америку. Как „Беспечный ездок“ плюс еще пятеро».

Все в этой сцене, похоже, забыли, что в «Беспечном ездоке» – о чем говорилось и на его афишах – герои отправились на поиски Америки и так и не смогли нигде ее разыскать [96] . Впрочем, никто не воспринимает Тони всерьез. Да собственно, и машина-то есть только у Гловера.

Айони Скай влюблена в учителя английского языка, бывшего хиппи, мистера Беркуэйта – дети произносят его фамилию почти как «Беркли». Он признаётся ученикам, что его ровесники «стали начальниками… все продались», но настаивает, что прежде его поколение успело совершить революцию: «Мы добились радикальных перемен, а теперь никому и дела нет… Мы положили конец войне», и хвастается, как «накостылял нескольким легавым» на демонстрациях.

Тут с возражением вклинивается мальчик-ботаник. Парень-рокер отвечает ему: «Да отвали ты, Кевин, врезать копам – это круто, чувак». Кроме Айони, учителя в классе почти никто не слушает. Позже, когда она признается Киану, что уважает Беркуэйта, ему не верится: «Ты уважаешь взрослого?»

В фильме «На берегу реки» единственное подлинное наследие, доставшееся обществу от 60-х, состоит, похоже, в том, что все курят траву – включая маму Киану и его младшего брата. Дом Киану – царство хаоса. Мать Киану разговаривает с его младшим братом, как будто она ему сестра («Ну почему ты такой вредный?»), отчим Киану – это бесплотный рявкающий голос, долетающий из гостиной. Для Киану отчим – какой-то тип, который трахается с его матерью и столуется в ее доме. Он и называет отчима трахалем и нахлебником. В этом фильме апокалипсис словно уже наступил на каком-то символическом уровне, размыв связи между людьми.

Убитую девушку зовут Джейми. Ее играет Дэнви Дитс, и, когда фильм начинается, она уже мертва.

Как и в истории, произошедшей в Милпитасе, убийца девушки показывает своим друзьям ее труп. По его словам, он убил ее, потому что она «хамила». Гловер берет инициативу на себя. Он решает, что смерть Дитс нужно скрыть. Что-то в этой идее приводит его в восторг: «Охренеть, это ж прям как в кино… Испытание нашей верности во что бы то ни стало. Даже захватывающе. Чувствую себя Чаком Норрисом». В ответ на сомнения Робака Гловер устраивает ему разнос – мол, тот не торопится спасать собственную шкуру.

«Вот из-за таких, как ты, страна и разваливается, – говорит Гловер. – Ни чувства гордости, ни преданности, да вообще, блин, никаких чувств. Почему, по-твоему, в этой стране столько народу сидит на пособии? Почему, по-твоему, Россия вот-вот надерет нам задницу, чувак?»

Не в силах смириться с происходящим, Киану курит траву у себя дома при маме и сестре. На экране телевизора в гостиной мелькает какой-то старый нуар. Киану почти не смотрит. В этой истории телевидение не виновато: оно бессмысленно, его насилие невесомо, оно ничего не значит. Даже сами подростки понимают, что оно способно опошлить их переживания: «Лейн, портрет подростка-алкоголика, – говорит Айони. – Это потянуло бы на целый фильм».

Киану ведет полицейских к реке, чтобы показать тело. Он убедителен в роли косноязычного подростка, не способного внятно объяснить копам, что почувствовал, увидев труп. Эмоциональная скупость Киану выявляет, как трудно ему осознать жуткое происшествие, единственная отличительная особенность которого – совершенная бессмысленность.

Фильм наполнен символизмом, связанным с куклами, начиная с несчастной обезличенной Джейми и надувной Элли, которую ждет столь же безрадостный конец; когда младший брат Киану бросает куклу их младшей сестренки в реку, та строит в саду надгробие из палок, а Киану, сопереживая, помогает сделать так, чтобы оно не падало. Как раз способность играть одновременно апатичную отрешенность и человеческое сочувствие Киану и может предложить кинематографу, а «На берегу реки» – первый фильм, где раскрывается этот его талант.