Киев 1917—1920. Том 1. Прощание с империей
Шрифт:
Тем не менее, убедившись, что военных шагов со стороны «общерусской демократии» на данном этапе не следует бояться, украинцы могли спокойно продолжать подготовку к съезду205.
Украинский национальный съезд открылся, как и было запланировано, 6 (19) апреля в зале купеческого собрания (нынешнее здание филармонии). Около 2 часов дня места в президиуме заняли члены Центральной Рады, и торжественную речь произнес профессор Грушевский:
Несмотря на трудности пути, вы, люди украинской земли, приехали сюда, движимые важностью миссии, которую налагает на всех нас переживаемый нами великий исторический момент. Пред вами трудная и ответственная задача – отобразить в своей творческой работе, насколько это возможно, правильный голос земли, которой вы представителями ныне являетесь. Настоящий состав «Центральной Рады», включающей в себя представителей всех организаций г. Киева и значительного числа от провинции, все-таки не считает себя надлежаще правомочным без вашей санкции и, быть может, нуждается в переизбрании и пополнении, если будет на то ваша воля.
Председателем съезда стал не сам Грушевский, а – по его предложению – старейший участник украинского движения, потомок кубанских казаков Степан Эрастов (на тот момент ему было 60 лет). В президиуме появились новые лица – представители крестьян, рабочих, интеллигенции, духовенства. Бурными аплодисментами съезд приветствовал появление в президиуме популярного украинского писателя Владимира Винниченко.
Владимир Винниченко (1880–1951)
Работа съезда была весьма интенсивной. Делегатов собралось значительно больше тысячи. За три дня было произнесено более трехсот речей. На вечернем заседании после речи первого же оратора, ввиду огромного числа записавшихся, решили запись прекратить, а каждое выступление ограничить десятью минутами.
«Значительную сенсацию, – сообщал газетный репортер, – производят речи выступающих за необходимость образования “самостийной” Украины. Их немного, и страстные речи их, вначале принимаемые с некоторым сочувствием, слушаются потом неохотно, прерываются замечаниями и даже шиканьем».
Николай Михновский (1873–1924), украинский адвокат, политический деятель
Обложка издания «Самостійна Украіна». 1900
Действительно, идея независимости Украины на тот момент была совершенно непопулярна. Наиболее известным ее пропонентом был адвокат Киевского военного окружного суда поручик Николай Михновский, еще в 1900 году, в 27-летнем возрасте, обнародовавший во Львове свой манифест «Самостійна Україна» (в качестве одного из методов борьбы за таковую он предлагал терроризм). Михновский выступал на съезде – но не с требованием независимости, а по вопросу о формировании отдельного украинского войска. В принятой единогласно резолюции съезда ни слова о самостоятельности сказано не было, а были пункты:
<…> 2) Автономное устройство Украины, а также и других автономных областей России найдет свою полную гарантию в федеративном устройстве России.
3) Поэтому единой соответствующей формой государственного устройства съезд признает федеративную демократическую республику России206.
Во второй день, 7 (20) апреля, на съезде выступил губернский комиссар Суковкин, который официально представлял Временное правительство. В начале речи Суковкин объявил: «Мне жаль, что я не могу сделать это [обратиться к съезду. – С. М.] на украинском языке, но я слишком ценю ваш прекрасный, певучий язык для того, чтобы портить его неумелою своею речью, и потому разрешите обратиться к вам по-великорусски»207, но закончил выступление фразой: «Нехай живе вільна Україна вкупі з вільною Росією!», сорвав бурные аплодисменты. «М. С. Грушевский целуется с М. А. Суковкиным, который занимает место в президиуме», – читаем в репортаже208.
Заседание 8 (21) апреля, на котором председательствовал Винниченко, было посвящено упорядочению структуры Центральной Рады. Решено было избирать депутатов от губерний (от одного до четырех, в зависимости от процента украинского населения), по два от больших городов (включая Москву и Петроград), по нескольку депутатов от партий, различных организаций и так далее. Всего в Раде предполагалось иметь около 150 депутатов (заметим, что в последующие месяцы эта цифра была многократно превышена), а для постоянной работы избрать Исполнительный комитет в числе около 30 человек. После этого состоялись собственно выборы в Раду и, наконец, выборы ее председателя. Профессор Грушевский предложил было тайное голосование, но зал взорвался аплодисментами и криками «Слава Грушевскому!», «Грушевский – наш председатель!». Тем не менее профессор настоял на тайном голосовании – и получил 588 голосов «за» против двух или трех других кандидатов, получивших по одному-два голоса. Поднятием рук избрали заместителей председателя – Владимира Винниченко и Сергея Ефремова209.
После закрытия съезда, в тот же день, 8 (21) апреля, в 10 1/2 часов вечера, в Педагогическом музее собрался новый состав Центральной Рады. Всего на тот момент было избрано 115 депутатов. На заседании был выбран Комитет Центральной Рады – 20 человек, в том числе трое членов президиума210. (Впоследствии этот Комитет будет переименован в Малую Раду.)
Итак, Центральная Рада обозначила свою новую роль: еще не парламент, но уже и далеко не клуб. Дальнейшее зависело от того, как идею об автономии Украины воспримет Временное правительство. Киевский официальный представитель правительства, Суковкин, расцеловался с Грушевским. С Петроградом всё получится совсем иначе.
Острой проблемой для Центральной Рады оставалось размещение и материальное обеспечение. 23 апреля (6 мая) она приняла «грозную» резолюцию:
Украінська Центральна Рада [пропущено деепричастие. – С. М.], що бувший царський дворець у Київі нині занятий Советом Общественных Организаций міста Київа[,] протестує проти нарушення прав украінського народу і вимагає[,] аби негайно він переданий був до роспорядимости Украінськоі Центральноі Ради, яко національна власність народу украінського211.
Никаких последствий это заявление не имело. На практике, как вспоминал Грушевский:
Ц[ентральна] рада, [що] виростала з дня на день на жвавий кермуючий осередок України, тиснулась далі в коридорах і передсінках педагогічного музею і не мала ніяких засобів навіть на оплату свого персоналу. Канцелярія все ще складалася з добровольців, які приходили на кілька годин щоденно з своїми навіть машинками, і працювали безплатно, уриваючи від своїх заробкових занять. Безплатно працював весь актив Ц[ентральної] ради. Але ж не ставало грошей навіть на такі речі як видання її органу, оплати видатків депутатів, що приїздили на сесії, подорожніх коштів висланців Ц[ентральної] ради і т. д. <…> Я сам на собі відчував всю ненормальність утвореного положення: революція забрала в мене мої давніші приходи – університетську платню, приходи з батьківського підручника; я весь час свій віддавав праці в Ц[ентральній] раді і не діставав за те ні копійки, а мусив уривати час, щоб заробити на прожиток літературою та видавничою роботою212.
Не занимаясь подсчетом денег в чужом кармане, заметим, однако, что автор цитаты в то время продолжал владеть доходным домом на углу Паньковской и Никольско-Ботанической, в котором жил и сам.
5 (18) мая в помещении педагогического музея открылся первый всеукраинский военный съезд, решения которого сыграли большую роль в дальнейшем. Одним из делегатов съезда был подпоручик Владимир Кедровский, уроженец Херсона. Кедровский приехал на съезд с Подолья.
Приїжджу до Києва. Останній раз я був у ньому в 1913 році. Тепер моєю мрією було побачити столицю України не такою, як я її знав раніше, коли не почуєш рідної мови поза межами українських двох чи трьох книгарень та редакції «Ради» й українських журналів.
Потяг підходить до двірця. Очі шукають на ньому нашого прапора. Та даремне. Над двірцем має червоний прапор, символ любові й братерства народів, котрий згодом російська революційна демократія обернула у символ нищення волі народів <…>
Виходжу з двірця. Іду по Безаківській вулиці, прислухуючись, чи не чути рідної мови. <…> Рідна мова мусить лунати сьогодні на вулицях старого, славетного Києва й вона мусить розквітчати його. Але тяжко… Рідного слова не чути <…>
Іду на Велику Володимирську вулицю в педагогічний музей іменї наслідника царського престолу, Олексія. В 1913 році <…> [ц]ей київський музей на мене зробив тоді вражіння дійсно заслуговуючого напису, що був на ньому. «На благоє просвщеніе…» Але далі я не хотів би читати, бо серце чомусь так дуже боляче защеміло <…> Це було: «русскаго народа»!
Кедровский надеялся, что по крайней мере к украинскому съезду последняя часть надписи на здании будет закрашена и заменена на украинскую. И здесь, однако, его постигло разочарование: «Немов хто слизькою грязюкою облив мене…» Надпись была на прежнем месте.
Невеселое настроение делегата мгновенно сменилось радостью, когда он зашел в зал и услышал речь Винниченко. Атмосфера на съезде была приподнятой, торжественной. «Тепер ясно: тут за цими мурами кується доля України», – заметил мемуарист (и, в общем, не ошибся)213.