Киев 1917—1920. Том 1. Прощание с империей
Шрифт:
Коли воєнний міністр О. Керенський проїздив через Київ на фронт, то на вокзалі між иншим, торкнувшись національних справ, заявив, що народи Росії одержать права, але коли зараз хтось “захоче урвати собі ласий шматочок, тому ми (росіяне чи уряд) гукнемо: “Руки прочь!“ <…>
[Ф]раза воєнного міністра глуха і невиразна. Але все-таки вона мала на меті якісь – наші чи кого иншого – домагання, і звучит[ь] вона дуже різко. <…> З народами так не говорять і не розмовляють. Можна кричати скільки духу – “Руки прочь!“, але народи цього просто не почують, бо вони з необорною силою тягнуться до свого права, і тепер нема ніякого сумніву, що вони його здобудуть223.
В тот же день, когда Керенского привечали на вокзале и слушали «Руки прочь!» в его исполнении, заведующему секретариатом Центральной Рады поручили обратиться в «Общество международных спальных вагонов» и купить девять билетов первого класса Киев – Петроград.
Пассажирами должны были стать Владимир Винниченко, Сергей Ефремов, Николай Ковалевский и еще шестеро членов делегации, отправлявшейся на переговоры с Временным правительством (по другим сведениям, в делегации было десять224 или двенадцать человек225). У каждого члена делегации было по экземпляру указаний Центральной Рады и еще двух документов на русском языке: «Декларации по вопросу об автономии» и «Декларации по вопросе об образовании Краевого комиссариата». В первой декларации объявлялось, что Временное правительство будет всемерно содействовать осуществлению автономии Украины; вторая учреждала новую должность временного краевого комиссара – представителя Временного правительства в девяти украинских губерниях (Киевской, Подольской, Волынской, Черниговской, Полтавской, Харьковской, Екатеринославской, Херсонской, Таврической). Oдной из задач комиссара было организовать Краевой совет, который занялся бы пересмотром границ Украины (исключением неукраинских частей этих губерний и включением украинских частей из прилежащих губерний – Холмской, Минской, Курской, Воронежской, Кубанской области и других). Декларации эти составила, естественно, сама Центральная Рада, а делегации предстояло добиться от Временного правительства официального издания этих документов. (В указаниях содержались и другие требования, например: допуск украинских представителей на будущую мирную конференцию; меры по украинизации школ; запрет антиукраинской пропаганды – всего 13 пунктов)226.
Принципиальное решение о посылке делегации Центральная Рада приняла сразу по окончании военного съезда227. Решение было принято 9 (22) мая, состав делегации и инструкции утверждены через два дня. Делегация выехала из Киева в ночь с 13 (26) на 14 (27) мая228, а 16 (29) мая в полном составе была принята князем Львовым. Последний вознамерился передать декларацию Центральной Рады в Совет министров, но делегация выразила желание принять участие в обсуждении. Премьер-министр согласился с этим и распорядился создать особую комиссию для совместного обсуждения229. Следующие два дня делегация, разбившись на группы, вела переговоры с министрами и с председателем Совета рабочих и солдатских депутатов Николаем Чхеидзе. Тем временем 19 мая (1 июня) военный министр Керенский, возвращаясь с фронта в Петроград, снова посетил Киев.
На этот раз он задержался в городе на целый день. Поезд подошел к перрону около 8 часов утра. Снова торжественная встреча, «Марсельеза», почетный караул… «А. Ф. Керенский казался очень усталым, измученным, с сильно пожелтевшим лицом, но с бодрым, горящим взглядом. Не прекращающиеся овации подействовали, видимо, на него возбуждающим образом[,] и он сильно оживился». К 11 часам утра министр прибыл во дворец, где получасом позже открылось объединенное заседание исполнительных комитетов. Все «первые лица» – Страдомский, Суковкин, Незлобин, Григорович-Барский, Оберучев – само собой, были здесь. Собрание продолжалось до часа дня. Далее, в 3 часа дня, в городском театре состоялось объединенное собрание Советов, под председательством Таска. Присутствовавший на этом собрании Гольденвейзер вспоминал о том, каково было «всеобщее, всеохватывающее и всепобеждающее впечатление от фигуры Керенского». После каждой приветственной речи Керенский вставал и пожимал руку оратора. После последней речи он не опустился обратно на стул, а медленно подошел к рампе. «Зал дрожал от рукоплесканий, а Керенский стоял у рампы, со своей рукой на перевязи, со своим бледным, измученным лицом…» Публика уже была, что называется, «разогрета». Сам же Керенский был блестящим оратором. Речь его состояла из отдельных, отрывистых, коротких фраз: по выражению одного журналиста, он «метал слова». Когда он закончил речь, «вся толпа ревела, все были растроганы и потрясены до полной потери самообладания…»230
Говорил Керенский, в частности, такое:
Россия не умрет и рабой не будет, граждане! У вас в Киеве на одном памятнике есть надпись: «Вам нужны великие потрясения – нам нужна Великая Россия» [20] . Эти слова были написаны представителями того строя, который обвинял нас, что мы хотим только разрухи и беспорядка. Но мы больше, чем они, хотели создать великую Россию. И ныне под обломками старой загнившей России, через революцию, родилась новая демократическая Россия <…>231
20
Керенский, очевидно, отстал от жизни: речь здесь о памятнике Столыпину, который к тому моменту уже был снесен.
Когда он закончил, его подхватили на руки и стали качать. Собравшаяся на улице толпа потребовала, чтобы министр вышел на балкон; он, конечно, не отказал народу.
Поручик Башинский в своей речи на митинге в театре провозгласил в адрес Керенского: «Да здравствует солнце русской революции!» Журналист Исаак Левинский, писавший под псевдонимом «Гарольд», отозвался на эту фразу в своей постоянной рубрике «Рифмы дня» в «Киевской мысли». Сколько в этих строках искренности, а сколько иронии, предоставим судить читателю:
Солнце русской революции
21
Керенскому на тот момент исполнилось 36 лет.
22
В поэзии того времени ударение в фамилии министра почти всегда ставили на второй слог – Кер'eнский, хотя правильно К'eренский.
В 6 часов вечера, в кинотеатре Шанцера начался митинг эсеров. Здесь кто-то из публики, для разнообразия, назвал Керенского «нашим будущим президентом». Опять большая яркая речь, последними словами которой было: «Да здравствует вечно юная партия социалистов-революционеров!» Гром аплодисментов, «Марсельеза», Керенского выносят на руках к автомобилю, где его восторженно приветствует толпа. С митинга министр отправляется на обед в ресторан «Метрополь» – но это не последнее его мероприятие в этот день. В 8 часов вечера Александр Федорович появился в здании Центральной Рады233.
Михаил Грушевский запомнил два визита Керенского (правда, он ошибочно датировал второй визит 21-м мая по старому стилю). Его впечатление было отнюдь не восторженным:
Він приїхав [первый раз. – С. М.] саме перед нашим святом Національного фонду, але не виявив ніякого заінтересування, ні спочуття; прово[д]жав на фронт українські ешелони, але українському полкові, що стояв у Києві, не показав ніякої уваги, хоч се було елементарною чемністю з його сторони. Відвідав міський комітет, але до Ц[ентральної] ради не заглядав. З своєї сторони, і Ц[ентральна] рада, пам’ятаючи його неприязний жест при першім переїзді через Київ, не вважала можливим іти до нього з чолобиттям; українські представники вітали його в складі інших київських організацій, військовий комітет ходив до нього на авдієнцію, котру на ніщо звів присутній Оберучев, бо став мішатися в розмову делегатів з Керенським, спростовувати і полемізувати з ними; нарешті, в день його виїзду нам було оповіщено, що він прийде до Ц[ентральної] ради. Ми зібрались в залі засідань комітету (се був кабінет помічника попечителя, що перейшов в наше фактичне володіння за останній місяць) <…> полк, став в параді перед будинком, і так ми чекали довго. Посилали довідатися, чи, може, вже й не буде; відповіли, що його десь дуже вітають, в міськім театрі, здається, і він і не може зараз прибути. Нарешті зовсім вечором він приїхав в супроводі Оберучева, в великім поспіху, попереджуючи, в виразах не дуже чемних, що він спішиться і не може забавитися довго. Але я не хотів чим-небудь зіпсувати і без того напружених відносин і тримався тону не тільки чемного, але і приязного, порушуючи тони колишньої приязні і товариства в передвоєнних революційних рядах234.
Грушевский обратился к министру с короткой речью на украинском языке, выразив свое удовлетворение по поводу того, что может приветствовать его в стенах Центральной Рады, после чего кратко ознакомил гостя с задачами делегации, которая в этот момент находилась в Петрограде. Последовал диалог:
Керенский: Моя просьба к вам – быть мудрыми и спокойными. Меня нельзя заподозрить в чем-нибудь шовинистическом…
Голос: Як і нас…
Керенский: Но я сейчас совершенно не в состоянии сказать что-либо вам в ответ на поставленные вами вопросы. Когда я выезжал из Петрограда, этот вопрос еще и не поднимался, и я совершенно незнаком со взглядами моих товарищей. <…> Я не знаю, в каком смысле вы говорите об автономии Украины. Я могу категорически заявить, что во Временном правительстве есть желание сделать все, что возможно, все, что по долгу и совести они могут считать возможным, позволительным брать на себя, – в том числе и все, что касается автономии Украины. Но вот вы говорите про санкцию Учредительным Собранием, значит, вы хотите поставить Учредительное собрание перед готовым фактом, а мы бы хотели, чтобы Учредительное собрание положило основание самому факту.
Грушевский: Вы однако признаете полную законность того, что мы требуем автономии, и что это требование должно быть исполнено, поскольку оно не стесняет развития революционного движения. Мы ведь мыслим Россию как Федеративную Республику…
Керенский: Но признает ли Федеративную Республику Учредительное Собрание? Я лично федералист, но такая, например, влиятельная партия, как с. – д., смотрит на это совершенно иначе… Есть люди, думающие, что за лозунгом федеративной республики кроется отделение от России…
Грушевский: Мы мыслим Украину нераздельно с Федеративной Республикой Российской. Если бы мы стремились к полной независимости, то мы бы совершенно определенно так вопрос и поставили, тем более, что обстоятельства позволяют так поставить вопрос…
Керенский: Нет, нет, я говорю лишь о двух различных точках зрения. В самой русской демократии мы замечаем различные течения. Сейчас я это вижу и наблюдаю. То же, конечно, наблюдается и в некоторых национальных демократиях… В вопросе национальном очень часто забывают о всем другом и потому проникаются шовинизмом…
Грушевский: Это я думаю нас не касается…
Керенский: О нет, конечно… И надо надеяться, что здоровые элементы у вас все время будут брать верх, и конечно, поскольку вы будете отстаивать общее дело, постольку может быть разрешен и укра[инский вопрос]…
Грушевский: Мы ведь говорим лишь о восстановлении нас в старых правах. Мы имели документ, который у нас потом вырвали Романовы… У нас существовало право, и мы позволяем себе теперь требовать его обратно… 2 1/2 года до революции и 3 месяца после мы уже боремся за общее дело…
Керенский: В жизни народа 3 месяца – ничто…
Грушевский: Нет уж, Александр Федорович, мы больше ждать не можем, и мы тоже можем сказать вам, мы лишь постольку сможем поддерживать Вас, поскольку Вы удовлетворите желания украинского народа. От нас ведь тоже требуют, и в один прекрасный день мы сможем оставаться во главе движения сдерживающим элементом… Движение набирает стихийной силы…
Керенский: Мы надеемся, что вожди украинского народа имеют на народ достаточно влияния, чтобы удержать от эксцессов…
Стасюк: Вы говорили здесь о сепаратизме, между тем как здесь в Киеве не мы сепаруемся, а от нас сепаруются. Говорит о политике Исполнительного Комитета и Советов Военных и Рабочих депутатов. <…>
Керенский <…> собирается уходить, спешит на поезд.
Грушевский: Надеемся, глубокоуважаемый Александр Федорович, вы выйдете от нас в сознании, что украинское движение не опасность для России, а опора, в которой вся Россия может найти спасение…
Керенский: Я вижу опасность не в движении, а в нетерпеливости, с которою мне приходится много бороться и в среде русской демократии, и которую, к сожалению, я вижу и здесь. Во всяком случае, я остаюсь вашим другом и все, что можно будет сделать, будет сделано.
Грушевский: Только не опоздайте, Александр Федорович, удовлетворения требований украинского народа откладывать нельзя, и Центральная Рада не могла бы взять на себя ответственности за последствия в случае, если бы они удовлетворены не были235.
Заседание закончилось, Керенский вернулся на вокзал и продолжил путь в столицу. О его пребывании в Киеве сняли фильм, который через некоторое время показывали в киевских кинотеатрах236.
Реклама фильма «А. Ф. Керенский в Киеве». Киевская мысль, 27 июня 1917
Через два дня, 21–22 мая (3–4 июня), в Петрограде состоялось так называемое Особое совещание – совместное заседание правительственной комиссии и украинской делегации, под председательством Дмитрия Щепкина, товарища министра внутренних дел. Оно закончилось неудачей для украинцев. Правительственная комиссия заявила, что удовлетворить требования украинских делегатов невозможно, обещав лишь «представить по возбужденным ими вопросам доклад Временному Правительству»237. Делегация ответила, что в таком случае не может отвечать за порядок и спокойствие на Украине, и покинула Петроград, оставив трех делегатов подождать официального ответа правительства. Но они его не дождались238. 26 мая (8 июня) делегация вернулась в Киев239.